Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 22)
Поразительно, насколько неправильным оказалось мое первое впечатление. Думал, что она – напористая, готовая взорваться в любой момент. Ничего подобного, не танк и не порох. Неприкаянная, не по годам наивная и беззащитная. Ходила на консультацию к гинекологу: решила, что хочет в пятьдесят лет заводить детей, разве нельзя? Нашла нового мужчину – из Турции, красавец, познакомились через интернет. Показывала фотографии этого бойфренда по переписке. «Знаете, доктор, впервые за много лет я абсолютно счастлива. Между прочим, моя учеба очень пригодилась. Я вам скажу по секрету, мы с ним запускаем совместный бизнес. В подробности вдаваться пока не могу, но это будет грандиозно». Звучит подозрительно.
К тому моменту, как Жахиде пришла на следующий прием (режим наблюдения – раз в полгода), от счастья не осталось и следа. Красавец-мужчина убедил ее дать ему взаймы: иначе уйдет неожиданно подвернувшийся проект, такой, о котором он всю жизнь мечтал! Как тут откажешь? Она перевела на его счет сто тысяч долларов – все ее сбережения. После этого он исчез. Где его теперь искать? Где-то в Турции. Обращалась в ФБР, они сказали: для них это не деньги, слишком мелкая сумма. Как не деньги? Все, что у нее было! Говорит: главное, чтобы об этой истории не узнал бывший муж. «Вы ведь ему не скажете, доктор?» Бывший муж – единственный, кто до сих пор ее поддерживает. Если узнает, перестанет помогать. Дело в том, что в настоящий момент она живет в пристройке к его дому. Но через три месяца к нему приезжает новая невеста, которую он выписал из Турции, и Жахиде придется съехать, таков уговор. «Подыскивай, говорит, жилье, у тебя же есть сбережения…» Что ей теперь делать? У нее нет ни работы, ни денег. Она сильно похудела, перестала ухаживать за собой. Мне становится очень страшно за нее, я бью тревогу, обзваниваю социальных работников. Если мы не поможем, через несколько месяцев она, скорее всего, окажется бездомной. Что можно предпринять в таких случаях? Ситуация тяжелая, если не сказать безвыходная…
И вот одна безвыходность сменилась другой. «Зайди в ее медкарту и посмотри сегодняшнюю томограмму. А потом мне перезвони. Надо решать, что с ней делать». Я посмотрел: метастазы в мозге. Там, где социальные работники оказались бессильны, вмешалась болезнь. Теперь все прежние проблемы отходят на задний план.
– Да, Чак, я посмотрел.
– Что скажешь? Оперировать или облучать? В принципе, я мог бы вырезать, хотя расположение не самое благоприятное.
– Ну, надо с ней поговорить. Объяснить все за и против. Ты ее видел? В каком она состоянии?
– В заторможенном. Она с эпилептическим припадком поступила. С ней там муж сидит.
– Это бывший муж. У них все непросто. Насколько я понимаю, он выписал себе из Турции новую жену.
– Странно, я думал, это только саудовские принцы себе новых жен в гарем выписывают. Муж твоей пациентки на саудовского принца не похож.
– А на кого он похож?
– На работягу.
Чак не ошибся: строитель. Щуплый человек с мозолистыми руками, плоским затылком и мутно-голубыми глазами навыкате. Не знаю, как я представлял себе бывшего мужа Жахиде, но точно не так. Теперь, глядя на него, я видел и ее в новом свете. Кажется, все ее усилия – косметические процедуры, дипломы, все ее метания и прожектерство – были направлены на то, чтобы доказать себе и другим, что она из другого теста. Создана для другой жизни. Но теперь жизни осталось совсем мало. Понимает ли она это? Повторяет «Мне страшно». Муж-строитель просит меня выйти с ним в коридор и там на ломаном английском объясняет то, что я и так знаю: они с Жахиде в разводе, к нему вот-вот приедет новая жена, которой вся эта ситуация вряд ли понравится… к тому же он много работает, у него нет возможности ухаживать за больной… вот он хотел спросить, ведь это все очень серьезно, да?.. ну, то есть не мог бы я ему сказать, сколько ей осталось?.. просто чтобы он мог ориентироваться… Я отвечаю строго, глядя в мутно-голубые глаза: нет, я не могу ответить на его вопрос. Могу только сказать, что мы с доктором Джемисоном приложим все усилия к тому, чтобы его бывшая жена прожила как можно дольше. Ей нужен будет уход, тут нет двух мнений. Может быть, у нее есть другие родственники, к которым можно было бы обратиться за помощью? Он опускает голову: «Хорошо, доктор, я все понял».
Чак вырезал метастаз, я провел курс адъювантной ЛТ. А через неделю после того, как мы выписали ее из больницы, Жахиде пришла на прием в сопровождении родных. Строитель вел ее под левую руку, а справа поддерживала пожилая женщина в хиджабе. Старшая сестра. После нашего разговора строитель связался с ней, и она прилетела из Турции, чтобы забрать Жахиде домой. Жахиде растерянно улыбается, говорит, что рада. Она прожила в Америке пятнадцать лет, а теперь возвращается в Турцию. Так лучше. Мы ведь будем на связи, правда? Я подтверждаю: конечно, будем. Во-первых, я хотел бы координировать дальнейший план лечения с ее онкологами в Турции. А во-вторых, просто получать от нее сообщения, чтобы знать, как она себя чувствует. Она обещает регулярно писать мне через вотсап.
Некоторое время я исправно получал от нее письма. Общался с ее новыми онкологами, знаю, что они провели еще несколько курсов стереотаксической радиохирургии на мозг, назначали химию второй и третьей линии и в конце концов перешли на паллиатив («comfort care»). Последнее сообщение от Жахиде датировано 22 декабря 2019: «У меня все хорошо, еду на праздники в Париж».
Через четыре года это сообщение до сих пор хранится у меня в вотсапе, как будто время остановилось и смерти нет, а есть только бесконечные рождественские каникулы в Париже. И вот, сидя в стамбульском аэропорту в ожидании посадки, я вдруг вспоминаю историю Жахиде, а вместе с воспоминанием в мыслях мелькает и дурацкая фантазия: сейчас я зайду в вотсап, нажму на кнопку «Позвонить», и случится чудо – она как ни в чем не бывало подойдет к телефону. «Але?» – «Здравствуйте, Жахиде, это ваш американский доктор… Помните меня? А я, между прочим, сейчас в Стамбуле…» Так чужая смерть, которую еще совсем недавно отделяли от тебя тысячи атлантических миль, срок в четыре года и профессиональный навык эмоционального дистанцирования, вдруг оказывается совсем рядом, наваливается на тебя всем своим неожиданным весом, сжимает горло железной хваткой. Кажется, у меня снова жар, это все неотвязная зараза, которую я подхватил в Ереване несколько дней назад. Петровы в гриппе. Как только вернусь в Нью-Йорк, начну принимать азитромицин.
Чтобы как-то отвлечься, я иду в Музей истории – он находится прямо в аэропорту. Там меня ждут бронза хеттов и золото фригийцев, тайна хаттского языка (гипотетического предка не то северокавказских языков, не то енисейских, не то пакистанского языка-изолята бурушаски), сокровища лидийских курганов, изображения хуррийских и лувийских богов. Я, точно японский турист, прилежно фотографирую каждый экспонат. Все это мне нужно для занятий античной историей, которые я затеял некоторое время назад для моих дочек, Сони и Даши. Раз в месяц мы «путешествуем во времени»: в Междуречье, Древний Египет, Древнюю Грецию. Теперь, значит, на очереди хетты. Буду показывать им фотографии из музея и рассказывать о них все, что знаю. «Между прочим, в Древней Анатолии много примечательного: первый в истории мирный договор, первая нотная запись и даже первый хлеб! Да-да, самый древний хлеб был найден в раскопках Чатал-Хююк, поселения эпохи неолита в провинции Конья. Можете себе представить? Хлебный мякиш, которому восемь тысяч шестьсот лет! Его нашли внутри глиняной посуды, в развалинах древней печи. Оказалось, в то время хлеб пекли из смеси пшеничной, ячменной и гороховой муки. Хотели бы вы попробовать такой хлеб?» Я представляю себе, как буду все это рассказывать своим ученицам, и, замечтавшись среди анатолийских древностей, чуть не опаздываю на самолет.
В этот приезд я успел вдоволь послоняться по Стамбулу и даже заглянул в абхазское кафе «Силашара». Там никто не говорил ни по-английски, ни по-русски, и я уже приготовился долго, строчка за строчкой, переводить меню с турецкого с помощью Гугла, как вдруг ко мне подошел пожилой человек и вызвался все объяснить… по-немецки. Других общих языков у нас не было, а мой немецкий оставляет желать лучшего, но через несколько минут я уже сидел за столом с ним и его семьей, судорожно вспоминая, как сказать то и это «ауф дойч». От моих новых знакомых я узнал, что в Турции проживает больше полумиллиона абхазов (на порядок больше, чем в самой Абхазии), однако большинство из них – переселенцы далеко не в первом поколении, потомки той миграции, что началась с насильственного выселения абхазских мухаджиров в конце XIX столетия и продолжилась в советское время. От культуры предков они сохранили в первую очередь кухню, но попробовать эту кухню можно только дома у родных, так как абхазских кафе в мире за пределами Кавказа – раз-два и обчелся. «Силашара» – чуть ли не единственное во всей Турции. Человек, который пригласил меня за стол, уже много лет живет в Дюссельдорфе. В Стамбул он приезжает раз в год, преследуя две цели: повидать родных и поесть абхазской еды в «Силашаре». «Для меня это особый праздник. В Германии абхазскую еду никто не готовит. За год я успеваю сильно соскучиться». Нам принесли курицу под ореховым соусом с аджикой, абысту с абхазским сыром, акут из фасоли, шарики шпината с пастой из аджики и грецких орехов (абхазский вариант грузинского пхали), вареники с сыром и сложный соус из простокваши с чесноком, зеленым луком, сливами ткемали, кориандром, тархуном и еще какими-то травами. Под конец меня представили шеф-повару, объяснив на смеси турецкого с абхазским, что я родом из России, но живу в Нью-Йорке, то есть тоже, как и они, человек диаспоры. Я вставил, что обожаю Кавказ и всю жизнь мечтал попробовать настоящую абхазскую кухню. Шеф-повар, хоть и не понимал ни слова из моей речи на ломаном немецком, одобрительно кивал, резонно решив, что я наверняка говорю ему что-то приятное.