Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 20)

Боже мой… Как поется в песне Мадонны, this used to be my playground… С девяностого по девяносто второй год мы с родителями жили в соседнем Эванстоне, и я чуть ли не каждые выходные гонял в Скоки на велике, потому что там жили мои друзья – Мишка Сиротин, Илюша Шиммельфарб, Инка Фаликс, близняшки Марина с Региной и моя первая герлфренд Арьяна. Потому что именно там, в Скоки, обосновалась большая община выходцев из бывшего СССР, и внезапно оборвавшееся московское детство продолжилось там, выгадало себе еще два года и перешло в юность – с домашними дискотеками, свиданиями в «Макдоналдсе» и первыми поцелуями под «Ласковый май». И – невозможно поверить! – ровно в том здании, где, по словам Беллы Аркадьевны, несколько лет назад открылся ассирийский «комьюнити-центр», тридцать пять лет назад располагался центр еврейской общины, «джуйка» в просторечии тогдашних новых эмигрантов, а в «джуйке» была воскресная школа с уроками иврита для новоприбывших. Иврит преподавал молодой человек по имени Скотт, у него всегда кисло пахло изо рта, а в уголках губ скапливался белый налет. За год занятий мы не продвинулись дальше алфавита, да и тот освоили с грехом пополам. Но зато именно там, на этих занятиях, я и познакомился с Мишкой, Илюшей и Арьяной. Теперь, стало быть, приветствуя учеников воскресной школы, там говорят не «Шалом!», а «Шлама!»; вместо «тада раба» – «басимта раба»[64]. А по соседству, в Уилметте, где когда-то жила Арьяна, до сих пор возвышается храм Бахаи, в свое время столь поразивший мою маму: единство человечества и всех религий.

В конце праздника Нина принялась паковать нам еду с собой.

– Это домой возьмете… И это… И это…

– Все, все, спасибо огромное, нам хватит…

– Почему хватит? Возьмите еще, вашей дочке же нравится! Возьмет завтра в школу на ланч.

– Спасибо! Но тогда всем остальным не достанется…

– Мы разберемся.

– Теперь вы наши друзья, – сказала Нэнси, – наши двери всегда для вас открыты.

– Да-да, приходите еще, – согласился Ираклий. – Простите, что мы с вами так и не договорили, дочка поранилась, сами понимаете… Но в следующий раз поговорим еще, да?

– Приходите к нам на шару! – подхватила Белла.

Мы с благодарностью приняли приглашение Нэнси и на следующий же день снова посетили Мармари. Теперь нам довелось наблюдать богослужение в честь Нового года. Оно оказалось куда помпезней, чем я ожидал. Сначала в церковный двор въехали два мотоцикла, за ними – белый «мерседес». Навстречу им шла небольшая процессия священников в белых стихарях с красной оторочкой и красными орарями. Из «мерседеса» вышел священник в красно-черном подряснике и красно-черной же скуфье. На него тотчас надели парчовую фелонь и дали в руки золотой жезл. Насыпав благовоний в кадила подходивших к нему по очереди дьяконов, он встал под балдахин, и процессия двинулась в церковь. Стали петь псалмы, причем манера пения была очень похожа на то, что я привык слышать в синагоге. Впереди процессии шли девушки, их головы были покрыты бязевыми косынками. Священники несли золотые рипиды[65]. Внутри церковь оказалась гораздо больше, чем выглядела снаружи, а прихожан было довольно мало. Все мужчины – при костюмах и галстуках, женщины – в косынках.

После праздника все переместились в актовый зал, где устроили еще одну шару: чествование прихожанина, пожертвовавшего наибольшую сумму в пользу церкви (вот, оказывается, что такое «карива д-мишиха»). Снова традиционная музыка, дудук и бубны, и незатейливый танец вроде тех, что пляшут на бар-мицвах: нарядные гости, стар и млад, водят хоровод, сопровождаемый захаридами – гортанным криком радости, который часто слышишь на Ближнем Востоке. Наплясавшись, все расселись по местам за круглыми столами, а чествуемый вместе со старостой и священником – за длинным столом с золотым распятием в передней части зала. Церковный староста, как две капли похожий на декана нашего мединститута, взял слово: эта церковь была заложена в середине пятидесятых, когда одиннадцать ассирийских семей решили устроить службу у себя дома и молились целую неделю за успех и благополучие их потомков на новой земле. А через десять лет, в 1965-м, они собрали одиннадцать тысяч долларов, купили в складчину дом на три семьи и заложили фундамент церкви, строительство которой в то время стоило порядка ста тысяч. К началу 1972-го строительство было закончено, а семьи-основоположники – разорены. Одним из этих основоположников, кстати сказать, был Майкл Мирза – дед нынешнего старосты и прадед того, в чью честь устроили «кариву д-мишиху» (так выяснилось, что чествуемый – сын старосты). Тогда же, в 1972-м, зародилась местная традиция – нырять в прорубь за распятием. Эта традиция существует и по сей день, но в несколько измененном виде: распятие достают из бочки с ледяной водой. Вот и сегодня утром так сделали в честь благодетелей, пожертвовавших средства для церкви. Если бы не их щедрость, вера и труд, церковь Мармари не праздновала бы сегодня свое шестидесятилетие.

Вслед за старостой поднялся священник, человек в черном костюме с бритой головой, и произнес молитву на новоарамейском. Затем – снова танцы, на сей раз уже не под традиционную музыку, а под какую-то восточную попсу. Чествуемый – совсем молодой человек, лет двадцати пяти, с большим пузом, козлиной бородкой и стрижкой бобриком, переминался с ноги на ногу в центре круга, размахивая платочком с блестками. В конце празднества ему вручили золотую статуэтку, повесили на грудь золотой крест и дали микрофон. «Я буду краток… Басимта раба! Я, к сожалению, не говорю по-ассирийски… Скажу по-английски… Как хорошо, что сегодня здесь столько народу, давно такого не было… Ни для кого не секрет, что наш приход – не тот, каким он был, когда мы были маленькими… Ну, мы с ребятами решили поддержать нашу любимую церковь и общину. Мы организовали молодежную организацию и собрали средства… Что еще сказать? Спасибо всем, кто поучаствовал, без вас ничего бы не было». Выкатили огромный торт, и чествуемый разрезал его под одобрительные возгласы на смеси английского с новоарамейским. Удивительно все-таки, как они смогли сохранить язык, пронести его через столько веков рассеяния и лишь сейчас, в поколении, к которому принадлежит и этот Энтони, потеряли родную речь, как рано или поздно теряют ее все потомки эмигрантов.

Беша

На тележке было написано «Mandaean duck». Поначалу я подумал, что это – опечатка. Видимо, имелось в виду «Mandarine duck», утка по-мандарински? Такие тележки можно увидеть в Чайна-тауне. В Нью-Йорке вообще каких только тележек не бывает. Самые распространенные – с эмблемой «Hebrew Hot Dog» и те, что помечены значком «Халяль»: продавцы шаурмы, кебаба и баранины с рисом («What sauce you want, my friend? White sauce? Hot sauce?»[66]). Бывают и другие, самые разные, предлагающие все что угодно, от камбоджийского «амока» до «моринга-риса», национального блюда Сьерра-Леоне. Но то – в Нью-Йорке, а тележка со странной вывеской «Mandaean duck» попалась мне на глаза в городке под названием Вустер, штат Массачусетс. Будучи человеком любопытным, я не смог пройти мимо – и застрял на целый час.

Хозяин тележки, человек по имени Джабар Сайид, оказался самым настоящим мандеем, то есть представителем исчезающей секты гностиков – последователей Иоанна Крестителя. По всему миру их осталось около пятидесяти тысяч, и три тысячи из них, как выяснилось, осели именно здесь, в Вустере. Другие относительно крупные общины – в Австралии и Швеции. Родина мандеев – Южное Междуречье, но там – выжженная земля, пепелище этнических чисток. Те, кто остался, вынуждены молчать, скрываться и таить свою веру в сизигии и Плерому[67]. И только здесь, в изгнании, у них, как и у прочих народов диаспоры – евреев, ассирийцев, черкесов, армян, езидов – есть свой «community center», Центр мандейской общины Массачусетса. Невзрачное одноэтажное здание со стеклянными дверями и двускатной крышей. Если взглянуть на это здание издалека, можно подумать, что в нем расположилось агентство недвижимости или, например, частная стоматологическая клиника. Но при ближайшем рассмотрении мы замечаем висящий над стеклянными дверями дарфаш – символ мандейской веры – крест, облаченный в белую ткань. Несколько лет назад мэрия внесла мандеев в официальный список этнических групп, составляющих население Вустера, и провозгласила 30 апреля Днем мандейской культуры (правда, с тех пор этот праздник так толком и не справляли). Одно из традиционных занятий мандеев – обработка золота и серебра; в Вустере им принадлежит несколько ювелирных лавок. Есть Центр мандейской общины, но нет манди – храма, который положено строить около реки или канала. К югу от храма должен быть бассейн для крещений, наполненный водой из «Иордана» (в мандейской религии любая река – Иордан). Прихожане, облаченные в белые одеяния (длинная рубаха из хлопчатобумажной ткани, шаровары, епитрахиль и тюрбан в виде полосы белого муслина, трижды обернутой вокруг головы, со свисающим на левое плечо концом), по очереди погружаются в воду, пока священник читает из «Гиндза Рба», мандейской «Великой книги». Вслед за прихожанином в воду погружается и сам священник. Затем священник кропит лоб прихожанина святой водой из бассейна, увенчивает его миртовым венком, мажет лоб кунжутным маслом, причащает хлебом и святой водой и благословляет с помощью ритуального рукопожатия. Круглый глиняный столик служит алтарем, в терракотовом кубе «бит-риха» курятся благовония, в глиняной жаровне печется священный хлеб… Но ничего этого у мандеев Вустера нет. Ни бассейна для крещений, ни священника, читающего молитвы на мандейском языке, которым на сегодняшний день по всему миру владеет не больше двухсот человек.