Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 19)

И вот нас с Соней ставят чистить печеные баклажаны и перец для икры. Я рад заданию: совместная работа на кухне – естественный способ начать непринужденную беседу с другими учениками.

– Интересно, – говорю я соседке по разделочному столу, – этот рецепт мало отличается от русского блюда, к которому я привык с детства, да и само слово «икра» – русское. У нас это тоже так называется: баклажанная икра.

– Вы говорите по-русски? – спрашивает меня с другого конца стола женщина в тонированных очках и рубахе с кружевным воротником, сколотым лакированной брошью с палехской росписью.

Я киваю, и женщина тотчас переходит на непонятный мне язык:

– Гаварна? Дизна?

Я бессмысленно улыбаюсь.

– Она спрашивает, из какой части Ассирии происходит ваша семья, – поясняет по-русски молодой человек кавказской внешности.

– Мы – не из Ассирии, мы – евреи.

– А, ну так это – почти то же самое, что у вас, – подхватывает женщина с брошью, снова перейдя на русский. – Как это у вас называется, сефарды и… как эти вторые?

– Ашкенази?

– Да! Вот евреи, они делятся на эти две группы, так?

– Еще мизрахи есть…

– А у нас таких групп очень много. Гаварна, джильва, дизна, тална… Всех не перечесть. Про одних известно, что они умные, другие – картежники, третьи – бизнесмены… И у нас, когда женятся, всегда стараются держаться своих, одной и той же группы. Я – гаварна, мои предки – из селения Гавар, это в Турции. Только мы не говорим «это в Турции», для нас это до сих пор Ассирия. Там, в Гаваре, раньше была большая ассирийская комьюнити. И мой муж – тоже гаварна. Хотя я родилась в Киеве, а он во Львове. Меня Белла Аркадьевна зовут. А это вот – Ираклий, он – из Кутаиси. Здесь вообще, чтоб ты знал, почти все русскоязычные. Просто некоторые прикидываются, что не говорят по-русски.

Чтобы не быть голословной, Белла Аркадьевна тотчас принимается опрашивать других присутствующих, говорят ли они по-русски. Все качают головой, но она не сдается.

– Вот ты, ты кто, гаварна? – тычет она в соседа, представительного и улыбчивого человека с седой шевелюрой, одетого в костюм кремового цвета.

– Урмия, – отзывается тот.

– Белла, здесь по-русски только мы с вами говорим, – урезонивает ее Ираклий.

– Да нет, – отмахивается она, – просто прикидываются. Уэр ар ю фром? Армения?

– Ирак. Багдад, – уточняет человек в кремовом костюме.

– Бат йор фэмили, зей фром уэр?

– Урмия, Урмия!

– Ты переведи ему, – поворачивается ко мне Белла, – что у меня в Урмии тоже родня была.

Так я оказываюсь в роли переводчика. Багдадец, в свою очередь, просит перевести, что уехал из Ирака почти шестьдесят лет назад «после того, как они решили забрать у меня обувь». По-видимому, этот фразеологизм, аналог русского «снять последнюю рубашку», был калькирован не то с арабского, не то с новоарамейского, но у меня, разумеется, возникает немедленная ассоциация с чистильщиками обуви, ассирийцами из московского детства. Вообще вокруг довольно много ассирийской речи: старики говорят между собой преимущественно по-арамейски, представители среднего поколения старательно вставляют в английскую речь арамейские слова, и лишь молодежь, по-видимому, не знает ни слова на языке предков. Белла – из тех, кто вставляет отдельные слова. «Бхобохун! Бхобохун!» – приговаривает она, когда мы все чокаемся вином в пластиковых стаканчиках.

– В Киеве-то у нас на шару харму наливали.

– А что такое харма?

– Харма-то? Да водка.

– А почему «на шару»?

– Ну, когда на шару звали, проставлялись.

– Что-то я совсем запутался…

– А, так ты, может, не понимаешь, что такое шара?

– Кажется, нет, не понимаю.

– Вот они здесь все знают. Шара для ассирийца святое. Вот анекдот, помню, был еще в советское время. Советская делегация летит куда-то на Запад. Ну, международный рейс, всем покушать принесли. А они не притрагиваются. Экипаж понять не может, что такое. И тогда переводчик встает, говорит: я сейчас все исправлю. Поворачивается к делегации, и такой: на шару, на шару!

– Да, я помню этот анекдот, только в том варианте, который я слышал, было не «на шару», а «халява, сэр». Но я все равно не понимаю…

– Так чего непонятного-то? На шару – это и есть на шару. Без хармы не бывает.

Уже дома, справившись у Гугла, я узнал, что «шара» по-ассирийски означает «праздник». По традиции в праздник полагается угощать любого, кто придет в дом, даже если это посторонний, совершенно незнакомый человек. Русскоговорящие ассирийцы считают, что отсюда пошло и русское выражение «на шару». Впрочем, есть и другие теории этимологии этой фразы: например, от «шеар/шеарим», что на иврите означает «остатки», через идиш и феню, вобравшую в себя, как известно, целый пласт идишской лексики. Другая версия, тоже связанная с феней, – от слова «шаромыжник». Но ассирийский вариант мне нравится больше: традиция безотказного гостеприимства, праздник для всех. Вот и я здесь на шару, на шару. И Шэрон с Нэнси, две устроительницы праздника («шарачи»), угощают даже нас, людей с улицы, как велит им традиция, пронесенная вместе с арамейским языком и ассирийским летоисчислением через века изгнания. Да и все присутствующие относятся к нам с доброжелательным интересом и такой неподдельной приветливостью, какую мало где встретишь. Сын Нэнси, шестнадцатилетний Питер, расспрашивает Соню о школе, говорит, что хочет, когда вырастет, стать учителем математики. А Нина, мать Нэнси, усердно подкладывает нам с Соней то долмы, то баклажанной икры. «Ешьте, ешьте, вы совсем ничего не едите!» Она – родом из Ирана, но уехала оттуда полвека назад.

– Фарси баладид?

– Бале, фарси баладам, – вяло отвечает она, – но меня это не очень интересует. Лучше расскажите о себе. Кто такой Александр?

– Мама, ну что ты пристала, дай человеку спокойно поесть! – вмешивается Нэнси.

Я возражаю, что очень рад беседе с Ниной. Но в этот момент слово берет Белла Аркадьевна: она тоже хочет рассказать о себе. Она преподает русский язык в колледже. Среди ее бывших студентов много очень успешных людей: доктора, лоера… Лоера? Адвокаты то есть. А вот это Ираклий, он из Кутаиси, работает инженером-электриком.

– Эти грузиняки, надо отдать им должное, очень дружные, всегда друг другу помогают, – тараторит Белла, толкая Ираклия в бок.

– Во-первых, не «грузиняки», а грузины. А во-вторых, я ассириец.

Я говорю, что недавно был в Тбилиси – застал там демонстрации. Ираклий говорит, что болеет за грузинский народ, но, к сожалению, не видит впереди ничего хорошего.

– Да и повсюду теперь только тирания да война, – продолжает он. – Не знаю, может, больше надо выходить на улицы. Чтобы все и везде протестовали. Может, тогда что-то изменится.

– Ну, это все не наши войны, – отмахивается Белла. – У нас своя шара. Шара у Шэрон!

Тем временем одна из представительниц старшего поколения демонстрирует, как готовить долму по-ассирийски. В Великий пост долма должна быть вегетарианской. В начинку добавляют рис, нут, укроп, петрушку. «Укроп!» – объявляет шеф-повар, и все повторяют это слово, как заклинание. «Укроп!», «Укроп!» – разносится по комнате. «Она сказала: укроп!» Кажется, это слово так и продолжало бы метаться из угла в угол, если бы его не перебил истошный вопль. Кричит восьмилетняя дочь Ираклия: она тоже резала овощи для икры – и порезала палец. Все бросаются к ней.

Теперь по комнате шаровой молнией гуляет слово «пластырь». Пластырь, пластырь, где пластырь? Шарачи[63] Нэнси достает из кладовки огромный пакет с пластырями. Ираклий утешает дочку. Белла Аркадьевна тянет старушку Нину на середину комнаты, чтобы вместе пуститься в пляс. Бросает мне: «А ты давай записывай нас на видео, это наш народный танец, ригдит ида!»

«Дэнс фор эвриван! Танцуют все!» Но инициативу Беллы никто не поддерживает. У Нэнси с Шэрон для нас запланировано другое занятие: накануне Нового года у ассирийцев принято писать на керамической посуде пожелания и молитвы. Эта традиция сохранилась еще со времен клинописи и Акиту. Каждому выдают по необожженной плошке и письмовнику на новоарамейском. Пока Соня расписывает свою плошку, Нэнси тянет меня в соседнюю комнату – показать картины современного ассирийского художника, местной знаменитости. На картинах, выполненных в стиле незамысловатого реализма, изображено либо древнее Междуречье (стены Ниневии, бронзовые львы, колесницы, крылатые быки ламассу из дворца Саргона II), либо отретушированный Йонкерс (набережная, выгул собак, кофейня на углу, одинокий прохожий). Вот она, историческая память народа диаспоры: переход от глубокой древности к современности безо всяких промежуточных звеньев, как если бы Ассирийское царство было вчера или позавчера. Что происходило в истории народа между закатом Ниневии и зябким утром в сонном Йонкерсе? Гонения, геноцид. Но на картинах, которые мне показывают, ничего этого нет. Амнезия длиною в тысячелетия. Возможно, именно эта амнезия и позволила народу-изгнаннику невероятным образом сохранить себя, свой язык. Возможно, именно благодаря ей они продолжают существовать и сегодня, как будто и не замечая того, насколько они не вписываются в окружающую их жизнь Йонкерса.

– Но вообще-то самая большая комьюнити не тут, а в Скоки. Это в Иллинойсе, рядом с Чикаго, может, слыхал. Я там гостила недавно, вот смотри, сейчас покажу. – Белла Аркадьевна достает телефон и начинает листать фотографии с заваленным горизонтом. – Вот это их комьюнити-центр, несколько лет назад открылся. Там даже ассирийский язык преподают, а сейчас вообще с районо договорились: теперь у них в хай-скул можно будет выбирать ассирийский в качестве иностранного. Представляешь? Вот смотри, как у них там красиво.