Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 13)

Фесих

«Заключаем такой договор: онкология – не приговор». «На семейном решили совете: доктор А. – лучший врач на свете». «Никогда, никогда, никогда… не сдавайся». «Верить в выздоровление… необходимо». Интересно, кто придумывал все эти лозунги, развешанные по стенам приемной? Те, что в рифму, – тошнотворно слащавы, а те, что без рифмы, – многозначительно банальны, да еще с этими дурацкими многоточиями. И те и другие вызывают чувство неловкости. Это неуклюжий маркетинг нового эмигранта, тщетно пытающегося попасть в тон, не чувствующего местную эстетику, не понимающего психологию. Чем больше старается, тем хуже получается. Хочется, чтоб было просто и эффектно, а выходит как у тех назойливых зазывал, торгующих безделушками возле пирамид Гизы. Дешевка, дурновкусие. Удивительно: на родном языке человек может быть сколь угодно тонок и остроумен, обладать безупречным вкусом и чутьем на пошлость, но, перейдя на чужой, немедленно сесть в лужу, стать тем, от чего всю жизнь шарахался. Кто сочинял рекламные лозунги? Сам Тадрос Аттиа, «доктор А.», и сочинял, больше некому. Мне, выросшему в эмигрантской среде, эта приобретенная неуклюжесть знакома до боли. Как знакомы и невероятные сочетания, защитные механизмы эмиграции: несколько наигранная открытость сочетается с пугливой зашоренностью; неистовое желание вписаться в новый, незнакомый мир – с естественной потребностью держаться своих; а тяга к своим – с невозможностью с ними уживаться в этих новых условиях, где каждый борется за место под солнцем. В этом смысле все эмигрантские общины если не одинаковы, как счастливые семьи у Толстого, то уж точно похожи друг на друга. Есть и еще кое-что, в чем выходцы из бывшего Советского Союза схожи с эмигрантами из Египта и Ливана. До сравнительно недавнего времени подавляющее большинство «русских» в Америке были евреями, большинство американских египтян – коптами, большинство ливанцев – маронитами. Те, кто в своей стране всегда ощущал себя этнорелигиозным меньшинством, внезапно оказались большинством среди выходцев из той страны, оставаясь при этом одним из многочисленных меньшинств в американском плавильном котле. Таким образом, они волей-неволей (одни охотно, другие – нет) взяли на себя роль культурных представителей оставленной ими страны. Роль, которая до эмиграции, скорее всего, показалась бы им несуразной. Это именно то, что роднит двух нью-йоркских жителей, советского еврея и египетского копта.

Несмотря на нелепость саморекламы, расклеенной по стенам приемной, доктор А. – пример успешной интеграции. Он – завотделением лучевой терапии в большой нью-йоркской больнице, президент египетско-американского онкологического сообщества. В коптской общине он известен как подвижник и духовный наставник, его часто зовут выступать в качестве приглашенного спикера на церковных мероприятиях. Его жанр – нечто среднее между проповедью и лекцией, а темы – остросоциальные, не связанные с медициной, но подход медицинский: за внимательным диагностированием недуга следует назначение лечения. Лечение, впрочем, всегда одно и то же: слово Христово. Как бороться с сексуальными извращениями? Как защитить детей от порнографии? Как создать здоровую семью? Чем опасны компьютерные игры? Как помочь близким пережить травму? В чем смысл страдания? Все ответы можно найти в Священном Писании; Библия – медицинский справочник для врачевателя духа.

Впрочем, за пределами церкви Аттиа ссылается не только на Библию. «Велик великий, чьи великие велики», «Набирай на службу молодых, и будет любить тебя столица». Эти изречения я услышал от него, когда он предлагал мне работу у себя в отделении. Поначалу я подумал, что эти афористичные наставления – тоже из Библии. Но нет, на сей раз доктор А. цитировал «Поучение гераклеопольского царя своему сыну Мерикаре». Как-никак египетские копты – прямые потомки древних египтян.

По правде сказать, неожиданная перспектива трудоустройства в отделении у Аттиа меня озадачила. Больница хорошая, но на кой черт я им нужен? Ведь все остальные врачи, работавшие под его началом, были выпускниками Каирского университета. Более того, хотя Аттиа занимал должность начальника, он был чуть ли не самым молодым врачом в отделении. То ли он, вопреки провозглашенному им девизу «Набирай на службу молодых», до сих пор нанимал только старших, предпочитая окружать себя учителями, а не учениками (вот он, секрет вечной молодости!), то ли это они наняли его, своего ученика, в качестве главного, так как он лучше них владел английским, умел общаться с местной клиентурой и вообще подходил на роль «лица отделения». Так или иначе, тридцатипятилетний врач русско-еврейского происхождения явно выглядел бы здесь белой вороной. Но, может быть, ровно в этом и заключался расчет: своеобразная попытка вписаться в повсеместную повестку инклюзивности. Я же в ту пору как раз писал «Нью-йоркский обход», и «египетское» отделение отлично укладывалось в общую парадигму книги. Но устраиваться на работу только ради того, чтобы добавить еще одну главу к книге, – это уже чересчур. Словом, я сомневался.

Отцом-основателем отделения был доктор Хосни Рафла – улыбчивый старичок с палочкой, в очках на шнурке, вечно сползавших на крючковатый нос. Он слыл гуру по части брахитерапии. Говорили, что в восьмидесятых годах он первым в Каире стал использовать радиоизотопы для лечения гинекологических опухолей и прославился на весь Египет. Я застал его в роли свадебного генерала: к тому моменту он давно уже не принимал пациентов, зато продолжал принимать живое участие в консилиумах, где предлагал самые неожиданные и неоправданные клинические решения. Иногда казалось, что это чистой воды эпатаж. Ведь не мог же он всерьез верить, что предложенное им решение может сработать! «Скажите, доктор Рафла, а разве есть данные, подтверждающие эффективность такого подхода?» – осторожно спрашивал Аттиа. И Рафла, который не очень дружил с доказательной медициной, обиженно поджимал губу: «Конечно, есть, доктор Аттиа, конечно, данные есть. В последнем номере „Ланцета“ была большая статья, да-да. Не понимаю, как вы все могли ее пропустить». Я как прилежный ученик принимался рыться в «Ланцете» в тщетных поисках означенного исследования, пока мне не объяснили, что «статья в „Ланцете“» у Рафлы – фигура речи. Были и другие причуды: например, наставления ординаторам, как правильно проводить процедуру брахитерапии для гинекологических опухолей: только сидя, потому что этого якобы требуют правила приличия. «Стоя женщину оперирует хам, а истинный джентльмен – только сидя». Тогда это все то смешило, то раздражало, а сейчас вспоминается с грустью и даже нежностью, потому что Рафлы давно уже нет в живых.

Следующим по старшинству шел щеголевато-галантный Самир Селим, высокий человек с вытянутым, как у Пастернака, лицом, холеный и одетый с иголочки, похожий скорее на политика, чем на врача. Его жена Сана занимала странную, чуть ли не специально для нее созданную должность: внеконфессиональный священнослужитель. Что именно это значит, никто толком не понимал, но, во всяком случае, сложа руки она не сидела – принимала участие во всем и всегда, выполняя функции социального работника, психотерапевта и воспитателя молодежи. Несколько раз мы с ней подолгу беседовали «за жизнь», и во время этих бесед она интересно и подробно рассказывала про каирскую интеллигенцию, из которой вышла. Дочь Самира и Саны проходила хирургическую интернатуру параллельно со мной. Она была исключительно мила, но все ординаторы знали, что она имеет обыкновение спать сном младенца во время ночных дежурств и на нее нельзя положиться.

Затем – Бахаа Челеби. Он нравился мне больше всех: исключительная эрудированность сочеталась в нем со светскостью, так что с ним можно было часами болтать о чем угодно, и чем успешнее он располагал тебя к себе, тем больше ты сам ему нравился. Во время разговора он непрерывно дрыгал ногами, но мне, которого всегда раздражают подобные нервные привычки, это почему-то совсем не мешало. На прощание мы всегда обнимались и договаривались сходить вместе на ужин в районе Квинса, известном как «маленький Египет», – да так и не сходили. Еще был профессор Мунзер Мухтар с несколько хищной улыбкой и взглядом исподлобья – я инстинктивно держался от него подальше, хотя он всегда был сама любезность. В Египте он был хирургом и, переквалифицировавшись в онкологи-радиотерапевты, продолжал творить хирургические чудеса в области брахитерапии: вживлял радиоизотопы в опухоли головы и шеи, желчных протоков и так далее.

И наконец, колоритный персонаж по имени Магди Абдель, работавший одновременно в радиотерапии и нейрохирургии. Посредственный нейрохирург и вообще сомнительный тип, сколотивший огромное состояние на купле-продаже недвижимости, он все время подкатывал к медсестрам, предлагал им махнуть с ним на выходные в Марокко или Париж, а когда получал отказ, обращался с тем же предложением к своему единственному другу, радиологу Давиду Шапиро, тоже скользкому типу. Он, Магди, был очевидным проходимцем, но каким-то очень одиноким проходимцем. Мне его всегда было жалко.

Помимо работы в больничном отделении, у этих шестерых была совместная частная практика. Во многих странах мира это обычное дело: утром врач «отбывает повинность» в государственном госпитале, а во второй половине дня зарабатывает деньги в частной клинике. Но в Америке такое практически неслыханно. Тем не менее им каким-то чудом удавалось «проходить под радаром», и в этом смысле они опять-таки напоминали советских эмигрантов: кажется, предприниматели с Брайтон-Бич тоже умудряются с завидной легкостью прокручивать дела, за которые других давно бы уже взяли с поличным. И снова несколько неуклюжая самореклама, но в гораздо более развернутом виде. Вводный текст на веб-странице их частной клиники выглядел так: