Александр Стесин – Оливковая ветка (страница 15)

В египетской мифологии между Гором и Тотом нет прямого родства, зато на улице Стейнвей они – кафе-побратимы. Кафе «Тот» находится через дорогу от «Гора», и владеет им Али, младший брат Мустафы. Там тоже всего несколько столиков, но интерьер еще причудливей, чем в «Горе». Все тесное пространство кафе захламлено пыльными вещами и вещицами, как если бы весь товар с какого-нибудь блошиного рынка запихнули в один огромный мешок, а затем вывалили содержимое этого мешка здесь прямо посреди комнаты или разложили и расставили в неочевидном порядке, так что получилась трехмерная скульптурная композиция в духе тех безумных коллажей из подручных материалов, которые делал Параджанов. Сам Али куда менее экспансивен, чем его брат, но, кажется, не менее эксцентричен.

– Что у вас есть из субпродуктов? – со знанием дела осведомляется Джон.

– Сегодня – язык, печенка по-александрийски и бараньи яички, – с лукавым прищуром отвечает Али. – Едите такое?

– Мы все едим, – говорит Джон, – кроме фесиха.

Фесих – демаркационная линия, граница их египетской идентичности. Впрочем, и египтяне, живущие в Египте, далеко не все жалуют это блюдо. В каком-то смысле это квинтэссенция не просто Египта, а именно Древнего Египта – того, что осталось от его ритуалов и церемоний. Это блюдо описано еще у Плутарха: серую кефаль сушат на солнце, солят и квасят в течение долгого времени, пока не получится зловонный деликатес из той же серии, что шведский сюрстрёмминг, исландский хакарл, корейский хонгеохэ и эскимосская тепа. Блюда из ферментированной рыбы – не для слабонервных. К тому же, если фесих неправильно приготовить, в нем могут расплодиться смертоносные бактерии ботулизма. В этом смысле древнеегипетский деликатес сродни японскому фугу и чукотскому копальхену: пища, которая может убить. Каждый год в Египте от неправильного фесиха умирает несколько гурманов. Тем не менее спрос на это странное яство не ослабевает. В Древнем Египте фесих был связан с культом Осириса, а сейчас ассоциируется с весенним праздником Шам Эль-Нессимом, наследующим древнеегипетскому празднику начала сезона шему[50]. В этот день копты устраивают пикники на берегах Нила и лакомятся излюбленным блюдом своих далеких предков.

Итак, при слове «фесих» на лицах Джона и Кристины выражается смесь отвращения и испуга. Я – другое дело, я пробовал и сюрстрёмминг, и хакарл, и хонгеохэ, и тепу, и фугу. По части странной еды я мог бы потягаться с самим Эндрю Циммерном[51]. Фесих – последнее в списке национальных блюд из ферментированной рыбы, рядом с которым у меня еще не проставлена галочка. Несите эту гадость сюда, я готов дегустировать за всю компанию!

– Может, вы и миш хотите попробовать? – предлагает Али, с любопытством глядя на меня.

Я энергично киваю. Миш – еще одно блюдо, дошедшее до нас со времен фараонов. Жидкий козий сыр кораллового цвета, изготавливаемый путем брожения в течение нескольких лет. Остатки миша были найдены в гробнице одного из фараонов Первой династии (около 3200 года до н. э.). На вкус этот сыр очень солон и вяжет до такой степени, что весь рот немеет. Чтобы приглушить эту резкость, его принято смешивать со свежими помидорами, перцем, лимоном, оливковым маслом и вдобавок заедать арбузом.

– Да-да, и миш тоже.

– Хорошо, – соглашается Али, – но в помещении все это пробовать нельзя, слишком сильный запах, вы меня лишите клиентуры на неделю вперед. Лучше пройдемте на задний двор.

Хакарл и хонгеохэ полюбить трудно из-за аммиачности, а сюрстрёмминг – самое отвратительное из всех странных блюд, какие мне когда-либо приходилось пробовать. Фесих же есть можно, и даже с удовольствием: на вкус это – селедка, очень нежная, с дополнительной вонючестью, но вонючесть по-своему приятная, напоминающая вьетнамский соус из анчоусов. Что-то в этом есть очень древнее, рудиментарное. Ведь недаром и у древних римлян с финикийцами был гарум, а у ассирийцев – сикку, жидкая приправа из ферментированных кузнечиков. Все это – «умами» в чистом виде. Не просто съедобно, а даже на удивление вкусно… Но запах, запах! Он липнет ко всему, передается воздушно-капельным способом, как какая-нибудь тропическая зараза, не выветривается, а, наоборот, со временем делается все резче.

Когда мы вернулись с дегустации на заднем дворе, я обратил внимание на фотографии, расклеенные по стенам. На одной из них Али был запечатлен в обнимку с братом Мустафой и Энтони Бурденом. А на другой я неожиданно узнал… Тадроса Аттиа!

– Джон, смотри, это же твой отец!

– Где? Кто? – отозвался вместо Джона сам хозяин заведения. – А, это? Это – мой доктор, он спас мне жизнь. Вылечил от рака простаты. Уже лет десять как. Как там у него было? «Заключаем такой договор: онкология – не приговор». «На семейном решили совете: доктор А. – лучший врач на свете». Это у него на стене были такие надписи. Здорово придумано, правда? Каждый день, сидя в приемной в ожидании сеанса, я читал эти надписи, и мне становилось спокойно.

Гедлибже

В Нью-Джерси, в городке Уэйн, есть архитектурная достопримечательность, выделяющаяся на фоне привычных фасадов пригородной Америки: длинное многочастное здание из светлого кирпича, с темными арочными окнами, напоминающее средневековую крепость с куртиной и бастионами. Не здание даже, а целый архитектурный комплекс смежных построек, одну из которых покрывает яйцевидный купол, увенчанный мусульманским полумесяцем. Ратуша? Мечеть? Медресе? И то, и другое, и третье, и много чего еще, вплоть до танцевальной студии. Все вместе называется Черкесская благотворительная ассоциация. Кажется, большинство жителей Уэйна не подозревают ни о существовании этой организации, ни о том, что у них под боком находится одна из самых больших черкесских общин в Америке: порядка пяти тысяч человек. Первые черкесские эмигранты прибыли сюда из Османской империи в середине XIX века. Опасаясь дискриминации мусульман, они выдавали себя за армян (так и я за последнее время несколько раз представлялся армянином во избежание лишних вопросов). Затем было еще несколько волн – из Турции, из Сирии, из Иордании. Вот уже несколько веков черкесы – народ диаспоры. Нация, большинство представителей которой живет за пределами своей исторической родины и при этом каким-то образом умудряется сохранять язык и традиции. Эта тема интересует меня все больше. В современном мире очевидные «нации диаспоры» – евреи, армяне, ассирийцы. И, как выяснилось, черкесы. Все они нашли приют в Нью-Йорке и его окрестностях: черкесы – в Уэйне, ассирийцы – в Йонкерсе, ортодоксальные евреи – в Лейквуде, Манси и Боро-Парке (чуть ли не последние общины на свете, где основной язык общения – идиш!). При всех культурных различиях эти анклавы, населенные народами диаспор, удивительно похожи друг на друга своими способами адаптации, тем, как они вписываются и не вписываются в окружающую их жизнь.

Вот и штаб-квартира Черкесской благотворительной ассоциации сразу напомнила мне один из тех Центров еврейской общины («джэйсиси», «джуйка»[52]), в которых мы часто бывали, когда только приехали в Америку. В свое время эти «джуйки», выполняющие функции райклуба, ДК и Дворца пионеров, были обязательной частью жизни всех новоприбывших из СССР. А в черкесскую «джуйку» меня занесло почти случайно: как-то вечером я читал в телефоне про историю черкесской диаспоры, а наутро хитроумный интернет подсунул мне рекламу культурного мероприятия по принципу «на ловца и зверь бежит». «Черкесская благотворительная ассоциация приглашает всех на незабываемый вечер халивы и джэгу… Не пропустите!» Впечатав непонятные слова в поисковик, я узнал, что джэгу – традиционные черкесские танцы, а халива – традиционное блюдо, что-то вроде чебуреков, но с начинкой из адыгейского сыра или из картофеля. Стало быть, вечер черкесской кухни и танцев. Готовь халиву, а не холивар. Звучит заманчиво. Тем более что мои дорогие друзья Боря Лейви с Лизой Айзенберг и Гриша с Ирой Стариковские все обитают в Нью-Джерси, неподалеку от этого самого Уэйна. Я обзвонил их и предложил наведаться на черкесский праздник.

Я представлял себе смотр художественной самодеятельности в актовом зале, а в предбаннике – буфет, где продаются эти самые чебуреки и какие-нибудь поделки. То есть нечто вроде персидских «елок» в преддверье Навруза, на которые несколько раз таскал нас Мехди. Но все было совершенно иначе. Ни зрительного зала, ни буфета с розничной торговлей народными промыслами. Вместо этого – круглые банкетные столы с белой скатертью, праздник для своих. Как будто попал на чужую свадьбу или бар-мицву. Оглядевшись, мы попятились было к выходу, но кто-то из устроителей, заметив нас и поняв наше замешательство, тотчас проявил гостеприимство: нам налили чаю, усадили за отдельный стол, поставили перед нами два блюда с халивой, после чего тактично оставили нас в покое. Тем временем тамада взял в руки микрофон и произнес речь – сначала по-черкесски, затем по-английски. В своей речи он чествовал гостей, приехавших отовсюду, даже из других штатов (такой-то прилетел на этот праздник аж из Калифорнии), и отмечал важность подобных мероприятий для поддержания духа единства и сплоченности всех черкесов. Гостей собралось действительно много – человек двести, а то и больше. Всех возрастов и всех мастей, от жгучих брюнетов до голубоглазых и русоволосых, но по всем как-то видно, что они – одного и того же происхождения. Кажется, большинство из них – эмигранты в первом поколении, по-видимому с Ближнего Востока; выходцы из России если и есть, то их совсем мало. Половина женщин – в хиджабе, другая половина – без. Кто-то из стариков – в традиционных папахах; танцоры – тоже все в папахах, бешметах и черкесках. По стенам зала развешаны адыгские флаги (три скрещенных стрелы и двенадцать золотых звезд на зеленом фоне), какие-то грамоты, непонятные надписи на смеси кириллицы и арабской вязи, кинжалы, а под одним из флагов – рог для вина, точь-в-точь как те, что продаются в Тбилиси на Сухом мосту (непременный подарок для начальства). Сам банкетный зал находится на втором этаже здания, а на первом – игровая комната для детей и «социальный клуб», где старики режутся в нарды. «Чебуреки неплохие, но не выдающиеся», – вынес вердикт Боря. Мы с Лизой согласились.