Александр Стесин – Азиатская книга (страница 97)
Тем временем мы, заплатившие не по 85 тысяч с носа, а по три с половиной, ошиваемся в базовом лагере. Несколько тургрупп пришли сюда одновременно, гиды перешучиваются, щебечут на своем особом профессиональном сленге — то, что по-английски называется «talking shop». Из всех их разговоров я улавливаю только то, что раз на раз не приходится: в этом сезоне подъем для тебя — раз плюнуть, даже кислородный аппарат не нужен, а в следующем — кранты, горняшка начинается с первого дня, и в конце концов тебя приходится эвакуировать. Предсказать невозможно. И всякий раз готовишься, как новичок, совершенно не зная, что будет.
Утром нас будят ячьи колокольчики: караван яков доставил в лагерь провизию. Рядом с нами — живописнейшая ледяная крепость. И, куда ни кинешь взгляд, всюду палатки, белые, голубые и желтые, точно цветы на высокогорном лугу, среди каменного крошева, которое Фред называет «technical ground» (имеется в виду, что подниматься по этим камешкам сложно и требует определенной техники). И снова, как в начале пути, утренняя пуджа. Бубны и металлические тарелки, можжевеловый дым. Все сидят на земле с закрытыми глазами, слушая горловое пение. В церемонии принимают участие как шерпы, так и иностранцы, причем перед иностранцами стоят пиалы с горячим тибетским чаем, а перед шерпами — бутылки с фантой или кока-колой.
Почему так важно дойти до конца? «Потому что, — говорит один из гидов, — альпинизм — самое бесполезное занятие на свете». Почти что оденовское «Poetry makes nothing happen». Я же вспоминаю, как впервые попал в Нью-Йорк и увидел вечерний Манхэттен: тысячи окон в тысяче небоскребов, и в каждом окне — свет, отдельная жизнь, и, пока мое «я», съежившееся в точку, окружено морем светящихся ячеек, все хорошо. Точно такое же чувство испытываю и сейчас — среди этих гор и этих палаток. Меня совсем мало, и я спокоен. А Эверест, как установили геологи, все продолжает расти.
Часть 5. От Средней Азии до Ближнего Востока
КАВКАЗСКИЙ ДНЕВНИК
1
В прошлый раз я был в этой части света в 2018 году. Прошло всего четыре года, но время оказалось спрессованным, как плиточный чай, которым нас с родителями угощали на Северном Кавказе, в Адыгее, не четыре, а тридцать четыре года назад. И вот предыдущие тридцать лет промелькнули как быстрый сон, а последние четыре перевернули все так, что теперь оглядываешься на 2018‐й с расстояния длиной в несколько вселенных. Видимо, это и есть та самая неравномерность времени, которой Томас Манн посвятил главные страницы своей «Волшебной горы». Время то растягивается, то сжимается, как меха аккордеона. Когда ничего не происходит, день бесконечно долог, а годы проносятся в одно мгновение. Когда же событий много, дни летят необыкновенно быстро, но в ретроспекции четыре года кажутся целой вечностью.
Перечитываю свой грузинский дневник 2018 года. Сейчас он воспринимается так, будто это написано на какой-нибудь другой планете. Хотя сам город Тбилиси с тех пор практически не изменился. Вот улица Асатиани, вот Дадиани, вот Леонидзе.
В прошлый раз здесь было лето, и я разгуливал в федоре с синей тульей, которую получил в подарок от Гандлевского. Гандлевскому же ее подарил Котэ, местная легенда, автор бессмертных рифм-двустиший вроде «Russian — страшен», «Чéчен — вечен», «Шýмер — умер» и проч. Сереже шляпа, кажется, пришлась не по размеру, и в результате ее унаследовал я, приехавший на тбилисский солнцепек без головного убора. Храню ее как реликвию того беспечного времени, когда мне довелось поколесить по Восточной Грузии в компании, о которой можно только мечтать.
Дело было так: Михаил Йоссель пригласил нас принять участие в его ежегодной программе Summer Literary Seminars на правах writers-in-residence[192]. Предполагалось, что мы будем вести писательские мастер-классы для американских студентов, специально прибывших ради этого в Тбилиси. Кроме нас с Гандлевским там оказались еще Линор, Анна Гальберштадт и целая орава маститых американских писателей. В общей сложности преподавателей набралось человек пятнадцать, а студентов — около шестидесяти. Гандлевский, известный знаток и обожатель Грузии, в первый же вечер строго сказал мне, что выступать и преподавать мы будем столько, сколько от нас потребуется, а путешествовать — по максимуму. Так и вышло. Спасибо Йосселю: преподавательская нагрузка оказалась более чем щадящей, так что за две недели мы охватили немало. Сигнахи, Казбеги, Давид-Гареджа, Мцхета, Джвари, Зедазени, Шиомгвиме, Уплисцихе, Гори, Пшавия и Хевсуретия — вот неполный список мест, где удалось побывать. И не забыть про сам Тбилиси — сразу красивый и похожий скорее на итальянский или, не знаю, португальский, чем постсоветский город. Обшарпанные каменные дома в несколько этажей с балконами (на балконе среди развешанного белья сидит пузатый человек в одних трусах с радиоприемником — сразу понимаешь, откуда взялся грузинский неореализм раннего Иоселиани), с резными фасадами, постройки XIX, а то и XVIII века, сильно потрепанные, но не как в советской провинции, а как где-нибудь в Южной Европе. Хотя нет, и не Европа тоже. Тбилиси сам по себе. Спокойные тенистые улицы под сенью платанов. По этим улицам можно шататься в любое время суток. Что мы и делали с Гандлевским в первую же ночь.
Меня поселили в Сололаки, на улице Дадиани, квартира на втором этаже, вход по лестнице из внутреннего дворика. Условия спартанские, но мне все годится. Жить не просто можно, а хорошо — с соседом Габриэлем, молодым американским писателем, наполовину евреем, наполовину гаитянцем. Он преподавал литературу в колониях для несовершеннолетних, жил на Гаити, куда отправился после землетрясения — помогать. Вышли на площадь Свободы, зашли там в первое попавшееся кафе, заказали хачапури, пхали, харчо, цены смешные, а количество такое, что хватило еще и на вечерний спонтанный прием гостей.
Вечером на фуршете в честь открытия Summer Literary Seminars в Доме писателя встретил старых знакомых — поэтов Звиада Ратиани и Шоту Иоташвили, с которыми общался на фестивале «Киевские лавры» в 2011‐м. После фуршета отправились к нам на Дадиани, прихватив семь бутылок вина (на закуску — оставшиеся с обеда пхали и хачапури). Красочная компания: грузинская команда в лице Шоты и Звиада; англоязычный сектор — мой сосед Габриэль, эфиопско-американская писательница Мааза Менгисте и пуэрто-риканская писательница Джакира Диас; от русскоязычной делегации — мы с Гандлевским. После возлияний и песнопений, когда грузинские и американские гости разбрелись по домам (завтра вставать, готовиться к семинарам), мы пошли слоняться по ночному Сололаки. Гуляли до пяти утра, заходили в круглосуточные хачапурные, выпивали там и общались с какими-то полубездомными старухами, колоритными попрошайками. Выныривали из подвалов на безлюдные, залитые лунным светом улицы, названные в честь грузинских поэтов. Асатиани, Леонидзе, Табидзе, Бараташвили… Сережа говорил: «Ты чувствуешь, как здесь красиво? Или ты в красоте не очень шаришь?» «Я-то не очень», — подыгрывал я. Невпопад вспомнил пастернаковский перевод из Бараташвили: «Это синий сизый дым мглы над именем моим». Больше из грузинской поэзии ничего не помню. «Плохо, что не помнишь, — сказал С., — вообще-то в XX веке было пять великих поэтических традиций: русская, польская, ирландская, испанская и грузинская».
Потом были еще прогулки — с грузинскими поэтами, с Линор, Инной Кулишовой и Маазой Менгисте. Посиделки в подвальчиках, точь-в-точь из любимого фильма «Листопад». Домашнее вино, неизведанные деликатесы вроде цоцхали или абхазури. Выступление с Линор и Гандлевским на Винзаводе. Семинар по автофикшну, три занятия в неделю. В моей группе — несколько студенток из американских программ MFA. Одна из них, родом откуда-то из Небраски, провела два года в Турции и теперь пишет об этом книгу. Чему я могу ее научить? Несу что-то про Сола Беллоу. Про свойства его прозы, перевернувшей мое представление о том, как можно писать. Кажется, все мимо, ее интересует другое. Давайте просто работать с текстом. Разбор полетов, нормальный формат workshop. «I feel like my work still needs to be workshopped, that’s what I am here for»[193]. Наши занятия проходят в тенистом садике Дома писателей — того самого, где в одной из комнат жил Мандельштам. И где Паоло Яшвили застрелился из пистолета, подаренного ему Тицианом Табидзе. Застрелился после того, как Табидзе объявили врагом народа, а от Яшвили потребовали публичного отречения. Но эта история, как и прочие местные истории, не имеет отношения к предмету наших занятий. Тбилиси — не более чем задник, красивый фон для напряженной работы над нетленкой. «I think in the first part of the story you’re working towards style, and in the second part you’re working towards depth»[194]. Профессиональный диалог будущих выпускниц программы MFA. They’re talking shop[195]. Я встреваю невпопад, снова поминаю Сола Беллоу, но Беллоу неактуален. Кстати, если уж говорить об автофикшне, не унимаюсь я, есть и другой автор, чья проза в свое время стала для меня откровением. Не говоря уже о стихах. И, между прочим, с этим автором вы знакомы лично. Вот прямо в эту минуту он дожидается меня у входа в Дом писателей, потому что после окончания нашего занятия мы с ним условились поехать в Давид-Гареджу. «It’s Sergey Gandlevsky, he is a great Russian author and one of my teachers»[196]. Хихикают, как школьницы: «Sergey? Oh, he’s pretty cute»[197].