Александр Стесин – Азиатская книга (страница 98)

Между тем Sergey и правда ждет меня у входа в Дом писателей. С ним — наш общий приятель Сережа Артюшков. Оба Сергея сердито поглядывают на часы. Нам ехать почти два часа, хорошо бы успеть засветло. Давид-Гареджа находится на самом юге страны, на границе с Азербайджаном. Монастырь, основанный в VI веке ассирийскими святыми отцами. Лавра и монашеские кельи, выдолбленные в скале. Наскальные фрески, пещерный скит, суровые монахи в длинных черных бородах и черных же рясах. Между Тбилиси и этой обителью — сто с лишним километров пустоты, но на полпути есть селение Удабно, где некий заезжий поляк открыл бар с холодным пивом и уютным двориком. Удабно — это удобно, перевалочный пункт посреди пустыни.

Если продолжить путь от лавры Давид-Гареджа до самой вершины горы, упрешься в границу с Азербайджаном. Оба Сергея отказались от такого похода, но у пещеры «Слеза Давида» я нашел себе новых попутчиков. Приветливая гей-пара, один — радиодиджей из Беларуси, а другой — из Голландии, и обоих зовут Степан. С этими Степами я и полез дальше в гору, добрался до границы и даже незаконно пересек ее, отмеченную ржавыми колышками. Подбежал пограничник, молодой парень. «Эй, вы куда? Это же граница!» «Я… просто гуляю… можно я тут чуть-чуть погуляю еще?» — «Ладно, только далеко не уходи, да?» Отсюда весь близлежащий Азербайджан как на ладони. Местность сильно отличается от Кахетии, где все пышно растет, цветет и спадает горными ручьями. Здесь горная пустыня, точнее, степь, никаких деревьев, одна трава, но трава эта, хоть воды нигде не видно, зеленая, невыгоревшая. Теперь могу хвастаться, что побывал и в Азербайджане, пешком пересек границу. Хотя еще неизвестно, где больше азербайджанского — в этой пустыне или в бруклинском Little Baku, где под экзотично-надрывный мугам угощают кутабами, шах-пловом и ляванги. Помнится, лет десять назад мы с другом Борей пили-плясали там не то на чьей-то свадьбе, не то на чьем-то дне рождения. Ни повод для торжества, ни его виновник или виновница не сохранились в памяти, а вот само место помню отчетливо после стольких лет. Может, в Азербайджане я побывал скорее там и тогда, а не здесь и сейчас?

Вечером в баре Джакира Диас разражается длинной инвективой в адрес белых цисгендерных мужчин, чье время прошло. В новом мире, который представляет Джакира, у белых цисгендерных нет права на голос. «It’s not your turn now, white man, it’s our turn now»[198]. Кто же они такие, те, чье время сейчас говорить? Джакира — пуэрториканка, лесбиянка, профессор литературы в Висконсинском университете. Ее роман «Ordinary Girls»[199] — автофикшн об эмигрантском детстве, coming to America and coming of age, напоминает Новайолет Булавайо, но менее талантливо. Вот именно, что ordinary. Сама же она — массивная и напористая, но с большими оленьими глазами, с кучей комплексов, которые все на виду. Она много пьет и, напившись, несет чушь. Поворачиваюсь к Гандлевскому: кажется, нам пора. Он соглашается: «Стреляем в лампочку и уходим».

Три занятия в неделю, остальное время свободен. «Преподавать, сколько потребуется, а путешествовать — по максимуму». Следующая поездка — в Сигнахи, открыточно-живописный городок в горах, с панорамой Алазанской долины и долины Иори, с монастырем IV века и гробницей святой Нино, крестительницы Грузии, с музеем Пиросмани. Впрочем, ни монастыря, ни музея мы так и не увидели, потому что поездка была неважно организована и все вышло на редкость бестолково. Ехали тремя автобусами, по дороге заблудились (как так? водители-то местные!). В результате, приехав позже, чем было запланировано, решили усушить посещение монастыря в пользу дегустации вин у некоего Пола Родзянкова. Выгрузились из автобусов, и началось бессмысленное топтание на месте. Мы с Гандлевским плюнули, пошли пешком к его дому. Этот дом он купил когда-то в складчину с другом Аликом Дарчиашвили. По дороге зашли и к Родзянкову. Странный тип. Сначала я подумал: какой-нибудь серб или хорват, оказалось — американец, правнук того Родзянко, члена Думы и друга отца Набокова. Налил нам чачи. Раздражался по телефону, кричал «Ваш водитель — идиот, у меня нет времени вас ждать». По всему дому развешаны портреты Евтушенко — единственный поэт, которого он признает (при этом, кажется, не в курсе, что Евтушенко умер). Дом Гандлевского — длинная постройка — стоит на вершине горы, и с веранды, где мы потом пили вино в компании американских студентов, открывается вид на всю долину реки Иори. Это и было лучшим, что мы увидели. Красные крыши Сигнахи, небо, как бы зашкуренное добела там, где горы смыкаются с линией горизонта. Нечто вполне тосканское, а может, и получше, чем в il bel paese[200]. Но задерживаться нам нельзя, на повестке — дегустация кахетинских вин у Пола Родзянкова, который, как мы уже знаем, ждать не любит. Родзянков из тех, кто уверен, что сразу тебя раскусил и знает, как тебя развлечь. За вводными анекдотами следует популярная лекция об истории вина и вообще о происхождении человечества — от Люси, из Африки, где, как известно, ничего нет, одна пустыня, но вот этот первобытный человек шел-шел, срывал фрукты с деревьев, а где и тараканами питался, пока не дошел до Грузии, где сразу цивилизовался. «Встань, Мааза, покажи нам, как твои черные братья срывают фрукты и питаются тараканами…» Мааза растерянно встает, улыбается. Родзянков продолжает нести свой пьяно-расистский бред. «Пол, ну пожалуйста, не надо», — бормочет Миша Йоссель. Одна из тех ситуаций, когда очень резко становится очень противно. Надо уходить. Наспех попрощались, купили бутылку и пошли к автобусу. Вечером, вернувшись в Тбилиси, сидели с Гандлевским у него на балконе на улице Асатиани, пили вино и говорили о литературе, пока Мааза не вытянула нас на дискотеку-караоке, где мы горланили песни до трех утра.

Другая, куда более удачная дегустация кахетинского случилась на следующий день по дороге к Сухому мосту: прекрасная спонтанность. В скверике сидит группа мужчин вполне забулдыжного вида, на столе домашнее вино в пластмассовых бутылках, шашлыки, хачапури. У одного из них в руках гармонь. Собираются петь. Я остановился, нагло глазею. Они тут же отреагировали: «Присоединяйтесь, мы вас угостим». Налили вина в пластмассовый стаканчик и пустили его по кругу. «Извините, посуды у нас мало, зато вина много». Угощали бы и дальше («Да вы присаживайтесь!»), но мы застеснялись, заторопились, засомневались. Спасибо, но нам пора, нас на Сухом мосту уже ждут. Там барахолка, сувениры. У каждого продавца своя стратегия: один вечно сердит, мол, не хотите, не понимаете, насколько мой товар уникален, тогда отваливайте; другой рассказывает, что рог, который он продает за 25 лари, он сам купил за 20. В ассортименте все что угодно, от проигрывателей и бобинных магнитофонов до шашек, саблей и мечей. Много советской атрибутики. Рог изобилия — лучший подарок начальству. В 2018 году эта сувенирная «советскость» еще выжимала из меня остатки ностальгии по детству: да-да, подстаканник, да-да, пионерский значок. А в апреле 2022‐го ни о какой ностальгии не может быть и речи. Идя по тому же Сухому мосту и глядя на это мемориальное барахло, испытываешь только гадливость, как от пьяных речей Родзянкова. «Критический сентиментализм» из программного эссе Гандлевского остался в прошлом — вместе с другими привилегиями мирного времени. Даже к развалам с букинистикой, от которых в прежней жизни меня было не оттащить (в 2018‐м разжился здесь трехтомником Думбадзе и дореволюционным собранием сочинений Достоевского), сейчас не тянет.

А тогда, в 2018‐м, мы с Гандлевским и Артюшковым дошли от Сухого моста до Воронцова, бродили по Воронцову, приценивались к чему-то хрупкому и пыльному в антикварной лавке и, скоротав таким образом послеобеденный досуг, отправились на званый ужин к Алику Дарчиашвили. Одновременно с нами туда подтянулись Йоссель, Мааза, Аня Хальберштадт и Глеб Шульпяков с сыном Петей. Остальные гости оказались соседями Алика, и что это была за компания! Но сначала — про то место, где мы очутились. Alik’s house. Дело в том, что Алику принадлежит не один дом, а целая улица. Мы ходили от одного дома к другому и спрашивали, где Алик. Нам отвечали: «Попробуйте в соседнем доме, он сегодня, кажется, там». Наконец добрались до правильного дома, навстречу вышел хозяин: элегантный, похожий на киноактера мужчина в рок-н-ролльных темных очках. Человек из другого мира. Непонятно, чем он занимается, но недвижимость у него, как выяснилось, по всей Грузии. Чем, спрашиваю, он зарабатывает на жизнь? И получаю ответ: знакомствами. Алик знает всех бандитов и поэтов. Рассказывает о каких-то совместных выступлениях с Евтушенко. Снова Евтушенко. Кажется, он тут считается главным русским поэтом. Неужели других не знают? Знают, знают. А даже если бы не знали, что с того? Кто бы говорил. Хорошо ли я знаю грузинскую поэзию, одну из главных поэтических традиций ХX века, если верить Гандлевскому? Все, что я могу, — это выдавить из себя несколько общеизвестных имен, но никого из них толком не читал. Важа Пшавела, Николоз Бараташвили, Тициан и Галактион Табидзе… «Молодец, — подмигивает мне Алик, — ты знаешь нашу литературу». Алик похож одновременно на кинозвезду и на мафиози. Званый ужин проходит в саду, где на деревьях наподобие елочных игрушек развешаны тропические фрукты — купленные в магазине ананасы и бананы. А гости все прибывают и прибывают. Каждый ставит на стол по бутылке коньяку. Алик объясняет: «Мы тут живем одной семьей, соседи — это семья». И семья, надо сказать, колоритнейшая. Некто Гела, бывший врач (никогда, впрочем, не практиковавший), а после — «бизнесмен» (тоже, значит, живет знакомствами). Леван, развивающий бизнес (что-то связанное с золотом и алмазами) по всей Африке, побывавший в Габоне, Камеруне, Замбии, Ботсване и т. д. Чья-то тетушка из Израиля — в молодости грузинская танцовщица, а ныне — сумасшедшая старуха, зачем-то отпивающая из моего бокала и извергающая потоки расистской галиматьи про дикарей-эфиопов, которые портят генетически чистое израильское общество (при этом сидит она напротив Маазы и говорит все это, как бы обращаясь к своей эфиопской визави; к счастью, Мааза не понимает по-русски). Справа от израильтянки — боров, сосед Алика, который, как выясняется по ходу вечера, работает начальником тюрьмы. Выпив, директор тюрьмы расслабляется и начинает травить антисемитские анекдоты, пока Алик не взрывается: «Что это за люди? Я их пригласил, потому что мы соседи, но я не хочу с ними кушать». Сам Алик все время пересаживается с места на место, стараясь уделить внимание поочередно каждому из гостей. По-грузински заботливый и щедрый хозяин. Гандлевский предупредил: вообще-то наш хозяин подвержен сильным приступам депрессии. В один из предыдущих приездов Гандлевского Алик всю неделю не вставал с постели. Но когда он в духе, это душа компании. Анекдоты, уморительные истории в лицах. Например, про друга юности, бездельника и прожигателя жизни, попавшего сдуру на должность замминистра. О том, как ему поручили устроить «встречу в верхах» с иностранными гостями, ассигновали бюджет в 300 тысяч долларов, из которых 100 тысяч остались неизрасходованными, и, чтобы их немедленно потратить, он закатил сабантуй, где было все, кроме переводчика. И вот встает американец, четырехзвездочный генерал[201], говорит: «Can I go and pee?» Грузинам же кажется, что он просится «go and pay». Они объясняют, что это никак невозможно, против их традиций, и, когда он настаивает, его предупреждают, что в Грузии за такое могут убить, и он понимает, что перед ним выбор — обоссаться или умереть с достоинством. Он бежит в туалет, а грузины, которым кажется, что он бежит платить, бегут за ним… и т. д. и т. п. Другая история Алика начинается с преамбулы: «Всегда считалось, что грузин — это такой с пузом, который сидит в хинкальной и его все уважают, потому что у него дома чешская стенка и цветной телевизор…» Вот она, литература. Какой еще, к черту, Евтушенко?