Александр Степанов (Greyson) – Пионерское лето 1964 года, или Лёша-Алёша-Алексей (страница 27)
Весной я в захлёб прочитал хрестоматию российской поэзии серебряного века и, видимо, заразился рифмоплётством. Иногда это невольно прорывается наружу. Не удержался, вспомнил своё последнее:
Его напечатали в краевой молодёжной газете, сопроводив парой строк обо мне. А через неделю от редакции на моё имя пришёл почтовый перевод, три рубля с копейками! Вообще-то, к своим «опусам» я отношусь критически, держу свои вирши при себе, надеясь, что рифмоплётство, как болезнь-ветрянка, пройдёт сама собой. Но получить гонорар было приятно. Тем более, что он был первым в моей жизни.
Понятно, что без хитрости с воздушным шаром не обойтись. У меня уже слипались глаза. Сквозь полудрёму слышал болтовню пацанов с дальнего конца палаты:
– …а кто кино видел «Сорок девять дней» про наших солдат, которых на Дальнем Востоке на самоходной барже в море унесло? ― спрашивал кто-то.
– Это ты о Зиганшине, Крючковском, Поплавском и Федотове? ― поинтересовался другой мальчишка.
– О ком же ещё! Они сорок девять дней без еды в океане были. Потом их в Тихом океане американцы подобрали.
– И что с ними сделали, арестовали, пытали?
– Сам ты «пытали». Уговаривали предателями стать, у них, у капиталистов, остаться жить. Даже деньги большие обещали. В их деньгах. Нашли дураков! Что они, мальчиши-плохиши, за банку варенья Родину продавать? У нас и так скоро всё бесплатно будет. Да и кто б согласился в загнивающем капитализме жить, где всякая эксплуатация рабочего человека и голод от безработицы? Их после этого в Кремле орденами Красной Звезды наградили. Не верите? Это даже в газете «Правда» написали, понятно?
– Кто об этом не знает. Все это знают! ― сказал кто-то, ― и песню про них сочинили. Там такие слова есть:
― А что они ели? ― поинтересовался кто-то, судя по голосу, Гоблин.
– Вот, что они ели, ― сказал кто-то с дальнего угла и выдал на мотив американской буги-вуги:
Декламатор замолчал. Мотив буги-вуги мне интересен. Не хватало какой-то изюминки. Пришлось в полудрёме придумать и добавить четыре строчки. Вслух, что пришло в голову, я не озвучил:
Я повернуться на бок, удобнее поправил подушку и закрыл глаза. Уже третий день в пионерском лагере, но совсем не вспоминаю о доме, о маме. В палате то и дело раздаются шорохи, приглушённый шёпот, сдавленный смех. Поскрипывают кровати тех, кто не мог заснуть. Всё успокоились, и стало тихо. В окне на противоположной стене палаты видна золотистая дорожка Млечного пути. Здесь, за городом, необычайно яркие звезды. Стрекочут кузнечики, квакают лягушки…
Клонит в сон, я перестаю думать. Перед глазами меняют очертания светлые бесформенные пятна, облако, похожее на парус, плывёт по бесцветному небу. Сон обволакивает сознание, мелькнуло лицо Пироговой, её глаза… Череда меняющихся картинок. Мы идём с ней вниз по косогору. Вот я несу её на руках. Верочка собирает землянику… Какая-то сила подхватывает меня вверх, к облаку, на которое я смотрел при разговоре с Осиповой. Но это не облако, а тёмный вакуум… торричеллиева пустота, о которой упоминала за обедом Женька. Я ничуть не сопротивляюсь этому, потому что знаю, что это просто мой сон…
Глава 7. Антигравитация. Баня. Ленка Жданова. Стенная газета
Проснулся я и вспомнил, Пирогова приснилась. Я нёс её на руках по заросшей травой полянке, а потом мы собирали землянику. Знаю, ягоды земляники зелёные, а снится, что уже поспели. Ну, вакуум ― это понятно, Женька про вакуум недавно говорила. Анализировать сон было некогда. Нужно торопиться. Я встал и тихонько разбудил Сашку.
– Я первым выйду, затем ты, ― сказал я ему.
– Хорошо, ― прошептал он.
– Стакан не забудь.
Стараясь не шуметь, я надел кеды, взял стакан и в трусах вышел из отряда. Было сыро и прохладно. Я поёжился и пожалел, что не надел майку. Вскоре из отряда вышел и Сашка, тоже без майки.
– Где стакан? ― шепнул я.
– Забыл. Принесу.
– Что уж теперь, одного хватит.
– Куда?
– К туалету. За ним собирать будем.
Опасаясь прикасаться к мокрым деревьям, уклоняясь от веток орешника, мы вошли в лес. Сашка поскользнулся и ухватился за ствол молодой берёзки.
– Блин! Ты что опупел? ― возмущённо прошептал я, втягивая голову в плечи от холодных капель росы, окативших меня с головы до ног.
– Я не хотел, ― прошептал он в ответ.
…Росу собирали, стряхивая капли с листьев.
– Гляди, ― тронул меня за плечо Сашка, и указал на тропинку.
По тропинке в нашу сторону вприпрыжку шла-бежала Жданова, подружка Пироговой. Она без юбки, блузка не полностью застёгнута на пуговки, видны и её белые трусики. Интересно наблюдать за человеком, уверенным, что его никто не видит. В туалет Жданова не пошла, присела за кустами. Правильно, заходить в туалет нужно с большой опаской: запах хлорки, полумрак… Нам с Сашкой видна только её макушка. Она по-маленькому. Когда встала, Сашка не сдержался, крикнул: «Гав!»
Жданова испуганно оглянулась в нашу сторону, вряд ли она могла нас увидеть, вскочила и побежала к отряду.
– Зачем? ― упрекнул я Сашку, ― Ты сам по-маленькому в туалет разве ходишь? Газовая камера там как в Освенциме!