Александр Степанов (Greyson) – Пионерское лето 1964 года, или Лёша-Алёша-Алексей (страница 19)

Было бы неплохо выполнить одну задумку, подумал я. Славы я не хотел, но, может быть, кое-кто, я мельком взглянул на Верку, обратит на меня внимание. Просто мне нужен помощник, и у меня получится!

Глава 5. Куликов. Делаем воздушный шар

Просьбу Осиповой я не забыл. После обеда я хлопнул по плечу Куликову, указал на скамейку на спортивной площадке и предложил: «Пойдём поговорим». Куликов растерянно оглянулся вокруг. Пришлось успокоить: «Не трону, разговор есть». Мы присели в тени берёзки.

– Как зовут? ― поинтересовался я.

– Миша.

– Что ты такой пугливый, Миша? В пионерлагере не был?

– Не был.

– Как это?

– Я просил, тётушки не пускали. В школу провожают, и домой, и в Дом пионеров.

– Смелее будь, зубы не покажешь, загрызут. Вот тебе, Миша пионерское поручение, выступишь в самодеятельности с песней, похожей на итальянский язык, как этот, Роберто «Лопузо-Лаперузо», или как его по-другому, знаешь такого?

– Робертино Лоретти?

– О! Пусть, так и будет, как назвал. К Осиповой подойдёшь, она пояснит, что к чему. Уяснил?

Куликов растерянно посмотрел на меня, покраснел и… промямлил:

– Извините, я не смогу. Мне нельзя сейчас петь.

– Миша, вижу, ты не уяснил. Это не просьба, а пионерское поручение! Можешь расценивать его как нежданный понос: хочешь, не хочешь ― обязано быть!

Я улыбнулся от своей тирады. Куликов нервно мял пальцы, возразил:

– Не могу я уже дискантом петь из-за голоса, сорвусь. Петь нужно в диапазоне от «до» первой до «ля» второй октавы, а я так уже не смогу. И Робертино Лоретти уже не поёт дисконтом из-за голоса.

– Ля, фа, ― да какая разница? ― рубанул я рукой. ― Это художественная самодеятельность, а не конкурс в консерваторию. Главное участие, а не голос. Пищи любым ― кто тебя вообще слушать будет? Главное выступить с песней, похожей на итальянца, поддержать честь отряда! Слова-то не забыл, а если забыл, кричи что-нибудь похожее: фрамуга, эсперанто… Нет, фрамуга не нужно, лучше, эспаньоле ― один фиг не поймут.

– А что такое эспаньо́ле? ― спросил Шаляпин.

– Фиг его знает, слово такое. Вроде как Колумб остров так назвал: Эспаньол. Сейчас это остров Гаити.

– Простите, пожалуйста, я так не могу.

– Ну всё, устроил ромашку: могу не могу. Пусть у Светки Осиповой голова болит, можешь ты или не можешь, Шаляпин доморощенный! Не тебе решать, есть не глупее тебя. И мой тебе совет: оставь эти «простите, извините» ― это делает тебя смешным. Не будь мямлей, слабых не любят.

***

Когда объявили тихий час, и мы уже были в постелях, Кузнецов пробурчал: «Вся жизнь в борьбе: до обеда боремся с голодом, после обеда со сном!», повернулся на бок и засопел. Сашка вспомнил мои слова в столовой и спросил:

– Лёшка, про какое дело ты говорил, что хочешь ко «Дню открытия смены» сделать?

Конечно, какой с Сашки помощник, но я решил рискнуть:

– Ты, наверное, знаешь, ― сказал я, ― в этот день, когда стемнеет, будет костёр. Если повезёт и будет безветренная погода, мы могли бы сделать и запустить в небо воздушный шар.

– Может быть, лучше ракету?

– Ракета уже была, ― улыбнулся я, вспомнив причину тройки за поведение, ― поэтому воздушный шар!

– А получится? Где взять воздушный шар? Где взять водород или гелий? Когда стемнеет, воздушный шар не будет виден. Какой смысл его запускать?

– Его можно сделать из бумаги. Кислород и гелий не нужен. Ночью шар будет хорошо видно. Больше пока никаких вопросов. Помогать будешь?

– Да. А что его вверх поднимет?

– Горячий воздух. Оболочка должна быть лёгкой. Подъёмная сила одного кубического метра горячего воздуха всего триста граммов. Все ясно?

– Откуда ты знаешь?

– Книга такая есть: «Занимательная физика». Лучше скажи, где твоя сестра так ловко научилась «поступью счастливого детства» ходить?

– Чем ходить? ― удивился Сашка.

– «Поступью счастливого детства». Там, на стадионе, когда ее Белобородов из строя вызвал.

– Строевым шагом что ли?

– Ну строевым. В пионерлагере мы в шутку называем это «поступью счастливого детства».

– Какая разница, как это вы здесь это называете, все равно ― строевым. Мы же долго в воинской части с папой жили. Там все умеют.

– Понятно…

– Теперь не мешай мне, буду читать.

Люблю новые книги. Сначала просто перелистать и посмотреть рисунки, если они есть. Если книга новая, она пахнет типографской краской. Дрожь охватывает. Теодор Драйзер. «Финансист». Первая глава. «Филадельфия, где родился Фрэнк Алджернон Каупервуд, насчитывала тогда более двухсот пятидесяти тысяч жителей. Город этот изобиловал красивыми парками, величественными зданиями и памятниками старины…» Но читать не дали. Опять разговоры…

– Пацаны, а знаете, что тётку белогвардейскую, которая в Ленина стреляла в тысяча девятьсот восемнадцатом году, не расстреляли? ― спросил кто-то со стороны кроватей «глухаревцев».

– Её Каплан фамилия, ― уточнил Ефим.

– Может и Каплан, может и не Каплан, ― не знаю, ― не стал спорить рассказчик, ― Так вот, ― продолжил он, ― Ленин её расстреливать строго-настрого запретил. Пусть, говорит, сидит в тюрьме, а один раз в год, на Первое мая, возите её по городу на машине, пусть она смотрит на нашу счастливую жизнь! Так он сказал. И пусть смотрит, гадина! У нас не то, что в загнивающем капитализме, где люди эксплуатируют людей. У нас всё наоборот! Так она до сих пор сидит. Её самые лучшие доктора лечат, чтоб до коммунизма дожила.

– Пусть живёт и смотрит, сука! ― сказал Глухарёв.

– Такого человека хотела убить! ― поддержал его кто-то с дальней кровати.

– Пацаны, история по мужика есть, ― объявил Ванька Решетов и, не дожидаясь ответа, продолжил: ― Говорят, в нашем городе живёт. Из Германии после войны два большущих чемодана швейных иголок вывез. Иголку для швейной машинки хрен купишь. И знаете, сколько он денег наторговал? Два миллиона по-старому! А после реформы в шестьдесят первого года он эти деньги поменять не смог, так и остался с ненужными бумажками.

Мне надоел пустой трёп, я сказал:

– Пацаны, в соседней деревне аналогичный случай был.

– И какой? ― заинтересованно спросил Круглов Юрка.

– Корова пёрднула и рога отвалились! Достали уже болтовнёй, читать мешаете!

Заглянула Ирина Николаевна и возмущённо прикрикнула:

– Угомонитесь вы или нет? Печенин, ты просто нахал, сам не спишь и другим не даёшь! Сейчас построю, и будите у меня новую песню разучивать. Вместо тихого часа. Только пикните!

Я пожал плечами и промолчал. Я-то причём? «Всё, пацаны, лежим тихо, какашками в весенней траве, а то действительно построит!» ― приподнявшись с постели, предложил Круглов. Замолчали. Угроза вожатой была реальной. Книгу я читал под одеялом с фонариком: за чтение в тихий час могли поставить в угол в фойе. Детское наказание, какое-то…

***

После полдника ребята с отряда пошли записываться в кружки по интересам, а я, чтобы не терять время даром, решил сделать одно дело, без которого воздушный шар не поднимется в воздух. Чистый спирт найти было не реально, но я решил, что его может заменить бензин. Где может быть бензин? Конечно, в гараже. Туда я и пошёл.

За зданием столовой, перед гаражом, я увидел какой-то странный грузовик. Я, как и большинство мальчишек, хорошо знал марки автомобилей и умел отличить ЗИС–5 от ГАЗ–51, КрАЗ–201 от МАЗ-200. Возле машины с поливочным шлангом в руках стоял завхоз Пётр Лукич Назаров. Он, пожилой, но все ещё крепкий мужчина, был в пионерском лагере не только завхозом, но и плотником, и электриком, и шофёром грузовика ГАЗ-51, и мастером на все руки. Вместе со своей женой, кладовщицей Варварой Матвеевной ― я знал её по прошлой смене, он жил на территории лагеря круглый год, зимой как сторож. Меня заинтересовала машина, которую Пётр Лукич мыть собирался, и я подошёл. Не скажешь же сразу: «Пётр Лукич, дайте мне бензину». Он ответит: «И спички тоже и пожарную машину!», поэтому я попросил:

– Пётр Лукич, можно мне машину помыть со шланга? ― Он оглянулся, оглядел меня критически с головы до ног, и сказал:

– Форму испачкаешь.

– Тепло сейчас. Я до трусов разденусь, не испачкаю, ― не отставал я.

– Вода холодная, обрызгаешься…

– Не боюсь холодной воды, ― убеждал я.

– Как тебя, пострел? ― улыбнулся он моей настойчивости.