Александр Старшинов – Сны Сципиона (страница 54)

Глава 7

БИТВА ПРИ ЗАМЕ

В это утро я уже ничего не мог есть, даже не пробовал. Диодокл подал мне питье, предписанное лекарем, но я отважился лишь сделать пару глотков.

Я знал, что мне осталось жизни всего несколько дней и я вряд ли смогу завершить рассказ о моих делах на Востоке.

Но о битве при Заме я во что бы то ни стало должен рассказать. Удобно, ссылаясь на болезнь, не перечислять неудачи: к примеру, нелепый морской бой, когда я приказал связать наши корабли цепями и устроить что-то вроде сражения на суше. Мы не проиграли, но и не победили, а многие наши легкие суденышки пошли ко дну. Я также решил опустить подробности переговоров с Карфагеном, которые изначально не планировал завершать.

Мне нужно было, чтобы Ганнибал оставил в покое Италию, прекратил терзать несчастную мою родину и вернулся сюда, на африканские берега. И я должен был не просто заключить с ним мир, а расправиться с тем, кто погубил тысячи наших под Каннами, разбить его в битве, навсегда унизив Карфаген и возвеличив Рим как никогда прежде. Мне нужна была победа в великой битве, столь великой, чтобы она позволила Риму диктовать условия Карфагену любые условия, лишить его армии и флота и сделать беззащитным перед нашей волей.

Помнится, я не так давно до слуха моего дошли басни, будто бы Рим согласился заключить мир еще до возвращения Ганнибала, и переговоры близились к завершению, когда на римских послов напали коварные пунийцы. Переговоры в самом деле велись, но все происходило совсем не так, как болтали в Риме. Как прежде с Гасдрубалом, так и теперь, я вел переговоры лишь для отвода глаз и в итоге повернул дело так, чтобы заключить мир стало невозможным. Пока у Карфагена имелся хоть шанс заново создать армию, мы бы не смогли заключить твердый мир на десятки и сотни лет, а только такой нужен был Риму. Причина, по которой пунийцы охотно слали своих послов и принимали наших, была одна-единственная: Карфаген собирался с силами. Дольше длятся переговоры — все больше растет их армия. С другой стороны, у меня не было сил для осады Карфагена, и я ждал, когда наконец Ганнибал покинет Италию. В нужный момент я сделал все, чтобы разговоры о мире прекратились.

То, что виноватыми оказались пунийцы, результат очень ловкой игры. Не так трудно спровоцировать нападение, чтобы за ошибку десятка горячих голов пришлось расплатиться всем. Я сыграл на жадности пунийцев, как прежде они играли на прямодушии римлян. Близилась развязка, и римский сенат соизволил направить мне подкрепление из Сардинии и Сицилии. Военные корабли удачно прибыли в гавань, а вот несколько транспортов (как показалось со стороны, случайно), выбросило на острове Эгимур. На самом деле это был мой приказ: посадить корабли на мель, а экипажу на лодках прибыть в наше расположение. Брошенные, набитые припасами корабли без всякой охраны! Перед таким соблазном карфагеняне не могли устоять — захватить полные зерна, амуниции, скота транспорты, не пролив ни капли крови, — кто откажется от такого приза?

Но как только транспорты оказались в руках Карфагена, разговорам о мире пришел конец. Я обвинил их в коварстве, нарушении перемирия, и битва стала неизбежна.

Наконец случилось то, чего я добивался: Ганнибал покинул Италию и вернулся домой. Карфаген возлагал на него столько надежд, как будто вместе с ним прибывала на африканскую землю могучая армия. На самом деле он привез с собой около двух легионов ветеранов. Это серьезная подмога, если у тебя есть армия, но у Карфагена готовой армии под рукой не имелось.

Да и в моей армии в бой пойдут отнюдь не новички, к тому же я ни на день не прерывал тренировки. Даже в те дни, когда мои послы отправлялись в Карфаген с оливковыми ветвями, я день за днем тренировал манипулы, требуя, чтобы гастаты и принципы ни в чем не уступали ветеранам-триариям.

Пока Карфаген ожидал Ганнибала, его вербовщики собирали наемников повсюду, где только могли. Денег было так много, что хватило на покупку восьмидесяти боевых слонов. Слоны могли бы стать страшной силой, если бы животные были хорошо обучены. А почти что дикие звери под управлением неумелых погонщиков были опасны для своих почти так же, как и для противника. К тому же мы заранее нашли средство борьбы с ними. Теперь, когда пунийцы защищали свой город, они проявляли воистину римское упорство: богачи развязали свои кошельки, нанимая воинов где только могли, горожане записывали в пехоту, искали любую кавалерию, сами садились на рабочих лошадок.

С той поры, как я задумал африканскую кампанию, я готовился к этой грандиозной и последней битве, которая должна была решить исход войны. Я просчитывал все возможные действия Ганнибала и заранее искал ответ на каждый его ход, каждый шаг.

Скажете, мое коварство стоило жизни римлянам в битве при Заме? Ведь мы могли заключить мир без всякой битвы. Да, но вряд ли на условиях Рима, которые я предлагал. В итоге мы получили прочный мир, навсегда лишив Карфаген способности вести войну, чего нельзя было ожидать, не будь этой моей победы.

Так что мое коварство было оправданным — побежденный город никогда не обретет силу настолько, чтобы послать в Италию или Испанию нового Ганнибала.

Но не все так просто складывалось для меня: в Риме настал черед новых консульских выборов, и хотя народные трибуны высказались за то, чтобы я закончил войну в Африке, именно Африка была назначена одному из консулов как провинция для войны. Консулы бросили жребий, и Тиберий Клавдий Нерон получил такие же полномочия, что имелись уже у меня. Уж не знаю, чем бы все это закончилось, довелись консулу прибыть к карфагенским берегам. Быть может, мы бы спорили о командовании, и в итоге Ганнибал бы восторжествовал. Но и здесь Судьба помогла мне. Клавдий снарядил 50 пентер, однако внезапно налетевший шторм раскидал флот Тиберия, погибло из них немного, но спасшиеся корабли прибились к Сардинии, в итоге до Африки новый консул так и не добрался.

А я тем временем раз за разом проигрывал в уме варианты возможной битвы.

Я решил ставить манипулы не так, как обычно, то есть перемежая их порядок[94], а в затылок друг другу, оставляя проходы как поперек шеренги, так и между рядами. Эти коридоры поначалу должны были занять стрелки-велиты. Я знал, что все решится в начале битвы — если слоны сумеют сломить наш строй, нам конец. Если мы отобьемся и заставим страшных зверей повернуть назад — победа уже наполовину наша.

О, опять я тороплюсь и пропускаю важное. Стоит, наверное, все же рассказать о моей единственной встрече с Ганнибалом накануне битвы. Пуниец попросил о переговорах, и мы сошлись с ним на полпути между нашими лагерями, как было условлено, без всякой охраны, только каждого сопровождал переводчик. Опасались мы не столько нападения друг друга, сколько того, что будут лишние свидетели нашего разговора.

Не сомневаюсь, что историки вскоре вложат в уста полководцев многословные речи, где каждый изложит всю историю войны с того момента, как был захвачен Сагунт, или же даже с того дня, как римляне присвоили себе Сардинию. Ни о чем таком мы не говорили. Встреча длилась недолго. Ганнибал спросил, каковы условия мира, если он откажется от битвы. Я выставил ему те же самые условия, что потом продиктовал Карфагену после поражения при Заме. Однако две эффектные фразы при этом произнес, обе заготовил заранее. Речь свою об условиях я начал словами: «Слаб человек и могущественна Судьба», а закончил опять же фразой, которую довольно долго придумывал: «Если эти условия кажутся вам тяжелыми, то готовьтесь к войне, ибо вы не силах переносить мир». Я старался выглядеть напыщенным, самоуверенным и упрямым. Я должен был убедить его, что он победит меня в битве без особого труда. За этим с ним и встречался, а не для того, чтобы обсуждать условия договора. Опасность была одна: что он мне не поверит. И мне показалось, что старый пуниец разгадал смысл разыгранной пьесы. Впрочем, и в этом случае выбора у него, похоже, не осталось.

Ганнибал глянул на меня своим единственным глазом, оскалился, стиснув зубы, а потом сказал: «Неприемлемо».

Я с самого начала понимал, что он не согласится на такие условия, если верит в свою победу. А он верил — именно это я прочел на его лице. И на миг ужаснулся — что если я переоценил свои силы? Как когда-то под Каннами он может придумать такую ловушку, о какой мы не могли и помыслить. Что если завтра ждет меня и мою армию гибель? В первый миг я постарался не показать страха. А потом сообразил, что как раз и должен дать волю страху, изобразить отчаяние, которое якобы пытаюсь всеми силами скрыть. Ганнибал заметил мой страх и торжествующе усмехнулся.

Мы разъехались, каждый в свой лагерь.

И пока я скакал к своим, спешно содрал с себя ненужную больше маску страха. Чего мне бояться? В моем распоряжении слаженная, великолепно обученная армия. У Старика — а я позволял себе называть Ганнибала Стариком — больше пехоты, но она так разнородна по составу, что, считай, у него под командованием три маленькие армии, соединенные, но не слитые вместе. И если я пойду атакой на его порядки, мне придется разбить эти три армии друг за другом.

Да, вот еще что… Это надо непременно написать: историю про то, что я показывал пунийским послам свой лагерь и позволил рассмотреть пехоту и кавалерию, придумал какой-то краснобай, пытаясь удивить Рим чудесными подробностями одержанной победы.