Александр Старшинов – Сны Сципиона (страница 55)

Никогда бы я на такой риск не пошел.

Итак, день для битвы настал.

Едва слоны двинулись на наш строй, велиты стали отступать, открыв широкие коридоры, сюда-то и устремились слоны, вместо того чтобы переть на легионеров, что ощетинились пилумами, держа их как копья, наперевес. Слон бежит по прямой, это не лошадь, которую легко остановить или повернуть, куда надо, направляя уздой. Слоны Ганнибала либо пробежали насквозь меж нашим рядами, либо, встреченные роем дротиков и пронзительными звуками труб, повернули обратно и устремились на карфагенские порядки. Тех животных, что сумели пробежать наш строй насквозь, опять же встречали стрелами, дротиками и горящими факелами. Повернувшие обратно слоны смяли кавалерию на левом фланге Ганнибала, следом подоспел Масинисса со своими всадниками, и они все гурьбой в диком хаосе унеслись с поля боя.

Что касается правого фланга, то его атаковал Гай Лелий. Карфагенская конница не стала даже пытаться оказать сопротивление, а пустилась в бегство, и Лелий устремился за ними, позабыв, что я наказывал ему не удаляться далеко, а лишь смять фланг и тут же возвращаться назад. Наверное, Лелию мерещились в тот миг Канны, и его гнала вперед мысль о том, как ловко африканская конница вышла нам в тыл. Он исчез в клубах пыли, и наша пехота осталась один на один с пехотой Ганнибала.

Еще каких-то полчаса назад моя армия превосходила пунийскую кавалерией. К тому же почти вся нумидийская конница теперь стала моей, а те карфагенские всадники, что удалось набрать Ганнибалу, были просто бывшие гражданские, спешно посаженные на коней в надежде прикрыть фланги. Но как ни плоха была кавалерия пунийцев, она свое дело сделала — увела с поля боя моих всадников и я остался с легионерами против пехоты Ганнибала.

В первый ряд Старик поставил всякую смесь, набранную где попало, мясо для наших пилумов и мечей, годное лишь на то, чтобы утомить противника и занять его резней. Второй ряд составляло карфагенское ополчение и наемники, и, как показала битва, они оказались неплохими солдатами. В третьем ряду выстроились испытанные ветераны Ганнибала. Эту третью стену просто так с наскока разрушить было невозможно. Мне нужен был удар в тыл, а моя конница гонялась где-то за удравшими бесполезными всадниками Карфагена.

Итак, пехота против пехоты, я против Ганнибала. Я двинул свои когорты в атаку, и мои гастаты начали теснить первый ряд Ганнибаловой пехоты. Вторая линия даже не думала расступаться и пропустить истекающий кровью первый ряд. Так что им пришлось либо пасть, либо бежать на фланги, что позволял широкий проход между построениями.

Одолев первые шеренги, я двинул своих легионеров дальше. Вторая линия оказалась куда сильнее, вспыхнуло яростное сражение, и карфагенские пехотинцы отбросили моих гастатов. К тому же им приходилось наступать по заваленному телами и скользкому от крови полю — не самое лучшее место, чтобы держать строй. Я дал приказ отходить и быстро усилил атакующую линию за счет принципов.

Тут я должен уточнить одну вещь: Ганнибал расположил три линии своей пехоты с большими промежутками друг от друга. Причем третья линия, ветераны, стояли так далеко, будто явились на поле не сражаться, а лишь наблюдать за происходящим. Я сразу решил, что он задумал какой-то маневр, рассчитанный именно на это пространство, но какой именно, могу только догадываться.

Перестроив первые две свои линии, я снова двинулся в атаку и теперь разбил вторую линию Ганнибала. И опять Пуниец не позволил осколкам второй линии слиться с ветеранами. Беглецы либо кидались бежать вдоль строя, либо погибали. А шеренги ветеранов стояли плотной стеной, и пробить эту стену сил у меня не было, она немного прогнулась в центре, и только. Я снова приказал играть отступление и стал перестраивать свои порядки во второй раз. Ганнибаловы ветераны стояли на месте и ждали атаки. Я не знал точно, что задумал старый полководец. Его обычная тактика — позволить легионам проломить центр, будто просочиться в полуоткрытые ворота крепости, а потом между этими створками раздавить противника, вполне могла быть задумкой и на этот день. Возможно, именно для этого и были оставлены такие промежутки между рядами. Он рассчитывал (теперь, много лет спустя я не нашел иного объяснения), что я по римской традиции уведу уставших и израненных гастатов и принципов в тыл и прикажу триариям выйти вперед. Тогда он позволит им в центре увязнуть, мгновенно двинет часть пехоты на фланги, ударит на потрепанных гастатов и принципов, что должны были по обычным расчетам оказаться в тылу моей армии, сомнет их и обратит в бегство. Но вот в чем дело: я не собирался ломиться на ветеранов Ганнибала в центре. Большие расстояния между пунийскими порядками я обратил в свою пользу: у меня оказалось достаточно времени, чтобы перестроиться на виду у противника без всяких помех. А мои тренировки, когда я требовал от всех манипул одинакового мастерства в умении маневрировать, в выносливости и владении оружием, позволили мне создать единый фронт, чего никто прежде и никогда из римлян не делал.

Я оставил в центре моего войска гастатов и отдал приказ центурионам в центре: ни в коем случае не продвигаться вперед, пока армия Ганнибала не побежит, но лишь удерживать позиции. Вместо того чтобы атаковать центр, я решил охватить с флангов куца более многочисленную пехоту Ганнибала. Итак, оставив гастатов в центре (мои самые слабые и изрядно потрепанные центурии), я добавил половину принципов слева и половину справа от центра и так же следом присоединил к ним моих триариев — опять половина на одном фланге, половина на другом. Маневр был совершен с поразительной быстротой, так, что увидев эти мои перестановки, Старик уже не успевал ничего предпринять. Теперь моя шеренга оказалась длиннее войска Ганнибала (чего ни по каким расчетам быть не могло), и я двинул когорты в атаку.

Я был прав, когда думал о том, что придется разбивать подряд три малые армии. С двумя я сладил без труда. А вот третья оказалась твердым орешком.

Как только моя конница унеслась с поля битвы, я отправил им вслед нескольких гонцов в надежде, что они отыщут Гая Лелия (отыскать Масиниссу я уже не надеялся) и вернут его всадников на поле боя, чтобы ударить в тыл Ганнибалу. Я очень быстро понял, что карфагенские горе-вояки, посаженные чуть ли не накануне на лошадей, имели только одну цель — бегство, чтобы утянуть за собой мою куда более выученную и боеспособную конницу. Мне оставалось драться и надеться, что мои всадники вернутся. Без них я не мог сладить с ветеранами Ганнибала, как он под Каннами не смог был раздавить легионы, не ударь его конница нам в тыл.

Два часа сражения. Два часа, когда я метался между рядами, поддерживая порядки и подбадривая людей. Я сменил коня — прежний был ранен и весь в пене. Несколько раз мне приходилось самому вступать в схватку против своего же заведенного обычая, отбиваясь мечом от наседавших ветеранов Ганнибала. Мои телохранители были изранены, но старались прикрывать меня щитами. Я не слишком люблю упоминать об этой рукопашной — ибо это было свидетельством не храбрости, а отчаянности моего положения. Я кричал, указывал, направлял, и никогда ни прежде, ни потом, я не напрягал так все силы. После сражения на теле обнаружилось сразу три раны, которых я не заметил в горячке битве, а наутро каждую частицу моего тела пронизывала боль от усталости.

Ну вот, я опять забегаю вперед…

А тогда на поле Замы я уже ни о чем не думал, кроме как о том, что моя пехота обязана удержать строй и не дать себя окружить. И они устояли. А когда я услышал звук трубы и понял, что моя конница возвращается, я закричал с такой силой, что сорвал голос…

Гай Лелий вернулся и ударил карфагенянам в тыл. А следом примчался и Масинисса со своей визжащей и гикающей дикой конной лавиной. Карфагенская пехота была окружена и разгромлена.

Пока ветераны Ганнибала сражались и умирали, старый лис сумел сбежать с поля боя, уведя за собой небольшой отряд, после чего остатки его пехоты сдались. Мы взяли двадцать тысяч пленных, и еще двадцать тысяч карфагенян пало. Во всяком случае, так я написал в отчете сенату. Полагаю, погибших было несколько меньше, но кто пересчитывает трупы на поле брани?

Я же потерял две с половиной тысячи пехоты, потери в коннице были ничтожны. Еще было много раненых, особенно среди гастатов, их разместили в лагере, и лекари не ложились в ту ночь до утра.

Вскоре после победы я направился на корабле к Карфагену. Мне навстречу тут же вышел корабль, покрытый оливковыми ветвями так, что больше напоминал плывущее дерево. Это были послы пунийцев, и они умоляли о мире.

Карфаген отказался от дальнейшей борьбы. Я осмотрел пунийский порт, главный источник могущества пунийцев, прошелся по улицам богатейшего в нашей ойкумене города и вернулся к себе в лагерь.

Я добился своего, после чего уступил Гаю Лелию право вести переговоры от моего имени и выторговывать условия, которые нам были по нраву.

Вскоре был заключен мир. Меня обвиняли в том, что я помиловал Карфаген и не уничтожил его полностью, чтобы отомстить за все наши прежние поражения. Я рассудил иначе. Я хотел вернуть моих ветеранов домой, а с Карфагена получить максимум контрибуции, пусть заплатят моим воинам за все годы ратных трудов. В военном смысле Карфаген был более нам не опасен. Я лишил его военного флота, заморских территорий, более того, без нашего согласия он не мог начать войну даже в Африке. Мы как будто отрубили ему десницу, чтобы левой рукой он мог продолжать работать, но не мог более воевать. И как ни странно, Карфаген снова поднялся, несмотря на огромные суммы наложенной на него контрибуции.