Александр Старшинов – Сны Сципиона (страница 53)

Итак, мне пришлось заняться этой новой карфагенской армией, когда эта разношерстая публика, где новобранцы смешались с ветеранами, где было еще много тех, кто получил ожоги или покалечился во время бегства, вышла против меня биться на Великих равнинах.

Гасдрубал, сын Гискона, был так себе полководец. И мне не пришлось что-то выдумывать особенное, чтобы его разбить. Я решил использовать обычное построение — три линии пехоты в центре, конница по флангам. Гасдрубал выставил против моих легионеров четыре тысячи кельтиберов, которые как раз прибыли в Африку, нанятые вербовщиками в Испании. Не имея возможности продать себя в Испании пунийцам, они решили заработать на крови в Африке и явились как раз вовремя, чтобы принять главный удар римской пехоты в сражении на Великих равнинах. Конница Гасдрубала была рассеяна мною довольно быстро, а вот кельтиберы держались долго — так долго, что стоявшие за ними второй и третий ряды пехоты успели удрать вместе со своими военачальниками.

Каждый из проигравших полководцев отправился к себе домой: Гасдрубал снова в Карфаген умолять сенат вызвать Ганнибала из Италии, Сифак — в Нумидию, собирать новое войско. Но за старым предателем по пятам явились Гай Лелий и Масинисса с армией. Восточная Нумидия тут же признала Масиниссу царем, а западная — чуть позднее после нового поражения Сифака в беспорядочной битве.

Масинисса поскакал к Цитре, столице Нумидии, первым, без римлян, уговорив Лелия отпустить его вперед — мол, нумидийцы охотнее покорятся своему царевичу, нежели римскому легату. Слова его были разумны, и Лелий согласился.

Не учел мой старый друг лишь одного — очарования Собонизбы.

Как-то уже по возвращении в Рим и после моего триумфа мы с Лелием во время обеда завели речь о женской красоте, и Гай поведал, что никогда не видел женщины более притягательной, нежели Собонизба.

— Да, та девушка в Испании, которую привели тебе солдаты, может быть, была намного красивее, — признался Лелий. — Но она смотрела на тебя без всякой нежности, и я не уверен, что она не всадила бы тебе ночью под ребра кинжал.

Я согласно кивнул и не стал его разубеждать.

— А вот Собонизба… — продолжал Лелий. — Ее взгляд обещал каждому нежность. Ее влажные губы всегда были полуоткрыты. Каждое ее движение говорило о вожделении. Мне кажется, ни один мужчина не смог бы устоять перед ее чарами. И если бы Гасдрубал не отдал ее Сифаку, а прислал бы тайком к тебе в лагерь, боюсь, Карфаген не был бы повержен.

— Я бы не устоял? — Моя улыбка была как никогда ироничной.

— Ты-то уж точно!

— А ты? — спросил я со смехом.

— О, я… Я бы согласился на что угодно. По счастью, эта женщина не пыталась меня очаровать.

Как было уже сказано, Собонизба в этот раз не сопровождала Сифака в походе, оставалась в царском дворце в Цитре. Она вышла навстречу Масиниссе, пала перед ним на колени и в слезах начала умолять, чтобы царевич не отдавал ее римлянам как жену поверженного царя, ибо она, дочь карфагенского аристократа, не переживет плена и позора. Масинисса должен ее спасти ради их давней встречи и расторгнутого отцом обручения. Нумидиец помнил ее еще девочкой, а увидел зрелой роскошной женщиной. Женщиной, которая одним взглядом, одной фразой могла покорить мужчину. Очарованный карфагенянкой Масинисса в тот же день решил устроить свадьбу и жениться на ней.

Тем временем Лелий прислал мне в лагерь пленных во главе с Сифаком. Солдаты высыпали из палаток подивиться славной добыче. В самом деле, что за перемена судьбы — когда-то я рисковал жизнью, чтобы встретиться с этим человеком и заключить с ним союз, а теперь он предстал предо мною в оковах, жалкий, с трясущимися губами, с растрепанными седыми лохмами, в одежде, пускай и дорогой, но неряшливой и грязной.

Несколько дней спустя весть о браке Масиниссы с царицей дошла до моего лагеря.

Пленный царь пришел в такую ярость, что выл зверем и катался по земле. Потом, встав предо мной на колени, порвал на себе одежды и заявил, что его околдовала эта чума, забрала его разум, он говорил ее языком, шептал ее слова и в союз с Карфагеном вступил против своей воли. Эта женщина сумеет наверняка и моего юного союзника сделать снова врагом Рима, заставит царевича, когда наступит час, изменить и ударить мне в тыл во время битвы.

Сифака держали в оковах, и он как будто с этим смирился, но только заходила речь о его супруге, как тут же начинал рваться из железа, калечась до крови, — ничто его не волновало, кроме этой женщины. Он раз за разом повторял, что она, едва увидев Масиниссу, прыгнула к мальчишке на брачное ложе, клялась перед божествами Сифака и отдалась на ложе прежнего мужа новому во дворце в Цитре. Он бормотал об этом непрерывно, и пока говорил, глаза наливались кровью, с губ срывались капли слюны, старик делался почти что больным. И я охотно верил, что царице ничего не стоит склонить молодого Масиниссу на сторону Карфагена. Поэтому я написал Лелию и потребовал привезти царицу в мой лагерь как пленницу.

В ответ я получил послание, что карфагенская красавица умерла.

— Однако Масинисса сумел отказаться от этой женщины, — напомнил я Лелию в том нашем разговоре. — И если он не отправил ее мне, то предал смерти, устранив угрозу.

Лелий усмехнулся.

— Это он так сказал.

— Неужели он сумел ее где-то укрыть и она жива?

Я вдруг представил, что она все еще живет где-то среди кочевых племен, ночует в шатре, а днем поднимается на ближайший холм, выглядывая, не приедет ли к ней ее ненаглядный царевич (вернее, ныне царь). И если ей удастся переманить Масиниссу, под рукой которого теперь находилась вся Нумидия, на сторону Карфагена…

— Нет, Риму нечего бояться, — заметил Лелий, как будто угадав мои мысли. — Она умерла. Но не из рук Масиниссы взяла она яд.

— Я не просил ее травить, всего лишь потребовал от Ну-мидийца, чтобы он передал ее в руки Рима как законную добычу.

— Ну да, а потом она бы прошла вместе с Сифаком в триумфе за твоей колесницей. Назад в Африку она бы не вернулась, осталась в Риме.

— Если она была так неотразима, как ты говоришь, то склонила бы унылого Катона на сторону Карфагена, — пошутил я.

— Полагаю, сначала она бы склонила тебя. И сенаторы хором обвиняли бы тебя в предательстве. Ведь она только поначалу не хотела ехать в твой лагерь, а потом согласилась и даже упрашивала Масиниссу, чтобы он отдал ее тебе как залог прочного союза Нумидии с Римом.

— Ты серьезно? Так и говорила?

— Слово в слово. А сколько грустной покорности было в ее склоненной милой головке, в опущенной долу глазах с длиннющими ресницами. Она не плакала, а вот Масинисса весь дрожал, слезы катились по его щекам, а потом он метался по комнате как лев в клетке и рычал, что ни за что ее не отдаст. Никому! А она опустилась перед ним на колени, обвила его руками и прошептала, что всегда его любила, с того мига, как увидела много лет назад. А за старика Сифака вышла лишь по принуждению отца. И все равно час за часом, день за днем в мыслях устремлялась она к своему обожаемому возлюбленному. О, надо было видеть и слышать, как она это говорила! Ее слова могли разбить любое сердце.

— Так что же случилось?

— Все просто, Публий, все просто. Прибудь она к тебе в лагерь, вы бы сделались смертельными врагами с Масиниссой. Ты бы и сам не заметил, как быстро очутился в ее постели. А что бы случилось дальше, я боюсь даже гадать. Быть может, Масинисса убил бы тебя. Быть может, ты — его. При любом исходе нумидийской конницы нам не видать. И победы над Карфагеном тоже.

— Но Масинисса отравил ее!

— Ни один мужчина не смог бы устоять перед чарами этой женщины, ни один бы не смог дать ей яд.

— Она отравилась сама?

— Тоже нет. Но то, что не мог сделать мужчина, свершила женщина. В Цитре, во дворце оставалась жить одна из женщин Сифака, которую тот оставил, женившись на Собонизбе.

— Его бывшая жена?

— Скорее, наложница. Гречанка лет двадцати пяти, красивая, быть может, не менее красивая, чем Собонизба, но не имевшая и половины ее очарования. Мне кажется, она сама рассчитывала занять место в постели Масиниссы. Но Собонизба обошла ее дважды, сначала отняв Сифака, потом — молодого царевича. Именно она подлила в еду Собонизбе яд.

— Откуда ты это знаешь?

— Сам царевич рассказал мне. Я видел эту женщину, когда ее схватили. Она выкрикивала проклятия в адрес умирающей, хохотала и протягивала к Масиниссе руки. Я посоветовал ему представить дело так, будто бы яд подал Собонизбе он сам, не ведая иного выхода.

— То есть его верность была в те дни весьма сомнительной?

— Более чем. Тебе повезло, что отравил любимую не он лично, — ее смерть он никогда бы не простил Риму. Но так вышло, что причиной всему оказались женская ревность и женская зависть. И теперь нам не приходится сомневаться в преданности Масиниссы. Все эти годы он стережет Карфаген, будто цепной пес.

— Как я посмотрю, в те дни во дворце в Цитре было опасно, как в змеином гнезде.

Я слушал его и ловил себя на мысли, что сожалею о том, что не увидел чудесную дочь Гасдрубала живой, не смог ощутить на себе ее чары. Устоял бы я тогда? Вряд ли…

А еще мне показалось что-то в том рассказе Лелия надуманным и фальшивым. Но я не стал выяснять даже несколько лет спустя, что же произошло на самом деле. Не он ли сам надоумил гречанку отравить соперницу? Быть может, он даже ей заплатил. Уж слишком настойчиво Гай повторял, что ни один мужчина не был способен дать яд карфагенской красавице.