Александр Старостин – Неправильные сочинения (страница 8)

 «Ларина проста,

Но очень милая старушка» – у некоторых особей «мужеска полу»  могло быть совсем иное мнение и о возрастном, и об умственном состоянии мадам Лариной и многие не побоялись бы противоречить Онегину в этом вопросе. Кстати, или как угодно, некто Берти Вустер (см. П.Г. Вудхаус) всех своих знакомых девушек на выданье называл «старушками». И что? Едва ли подлежит сомнению, что матушка Татьяны в замужестве дочери была заинтересована, но из соображений, а хоть и деликатности, никак её не принуждала к браку с первым же  претендентом, то же со вторым и третьим, значит никаких матушкиных слезных «умолений» не было.

         Итак, считаю доказанным, что переезд оставшихся Лариных в Москву был предпринят исключительно… уж и не знаю, по просьбе или настоянию Татьяны. Вероятно, это было солидарным решением, так как обе они не могли не понимать, что прошлогоднюю историю лучше оставить в деревне и в прошлом, а московскую жизнь начинать с чистого листа.

       Очень хорошо, что московская родня весьма неплохо подготовила её к замужеству, так как самая первая поклёвка (а первая ли?)оказалась удачной:

«Друг другу тетушки мигнули

И локтем Таню враз толкнули,

И каждая шепнула ей:

– Взгляни налево поскорей. —

«Налево? где? что там такое?»

– Ну, что бы ни было, гляди…

В той кучке, видишь? впереди,

Там, где еще в мундирах двое…

Вот отошел… вот боком стал… —

«Кто? толстый этот генерал?» – неужели вы думаете, что на бал Татьяну палкой гнали или одевали соответствующим образом насильно, а она была безучастна, как Офелия в исполнении А. Вертинской? Может быть, вы думаете, что  она так и продолжала витать в облаках, а не поощрила пристальный взгляд генерала улыбкой, кивком, взмахом веера или каким-то другим приёмом, почерпнутым ею из книг или тётушкиных арсеналов?

       Неужели она увидела в Князе родственную душу, человека, который, как и она сама, готов связать жизнь с тем, кто его не любит и не полюбит никогда?  Почему та Татьяна, которой восхищаются уже 200 лет, не сказала Князю, что любит другого, что сердце её несвободно сейчас и не будет свободно впредь? Или сказала, а Князь, любя её безмерно,

надеялся страстью растопить лед в её сердце? Только с чего бы – при его знатности, богатстве и положении в обществе? Кроме того, его родня, особенно тётушки узнали бы всю подноготную и не допустили бы этого брака. Помимо всего прочего Князь при его положении в свете, несомненно, должен был испросить благосоизволения на этот брак у ЕИВ. Татьяна могла бы сказать не только Онегину, но и Князю, что «Для бедной Тани все были жребии равны», то есть, что Петушков, что монастырь, что петля, что Буянов, что Князь – разницы никакой. Впрочем, о количестве перебранных вариантов Татьяной Онегину знать не полагалось – не было бы того эффекта, а вот Князю, она должна была сказать, если бы она была, хоть чуть достойна всех полученных ею за два века славословий.

           Как, каким способом молодой перспективный генерал был завлечен в тенета брака с Татьяной, нам неизвестно и, боюсь, что необъяснимо даже для самого благорасположенного к Татьяне читателя, тем более что первым, если не единственным впечатлением, составленным Таней о генерале, было «толстый». Важный, как описал его Пушкин, вполне, но толстый? Он же примерно ровесник Онегина, боевой, израненный – и вдруг толстый!

           Без сомнения же можно сказать, что все усилия генерала – Князя по превращению этой… деревенской заготовки в светскую даму увенчались успехом, но, увы, не пробудили в ней не только сердца, но даже элементарной благодарности к своему создателю. Татьяна не могла не понимать, какое благотворное влияние она может оказывать на общество и на отдельных его представителей, что для молодежи она стала примером действительно достойным подражания. То есть, как она не чувствовала своей ответственности за что-то в этом мире, находясь в деревне, так и не ощущает её и в столице. В единственном месте, где она оказалась действительно нужна, ей, по её словам, не место.

          Вы только представьте, тот ад, который разверзся бы в душе Пигмалиона, если бы его любовь всего лишь оживила Галатею, но ни на йоту не ускорила бы ток её крови. Если бы он понял, что живое теперь её сердце бьется, но на самом деле оно просто насос… но у нас нет ни капли сочувствия Князю (прил. 8), мужу Татьяны, оказавшемуся таким Пигмалионом. Вот Онегину? да сколько угодно! Татьяне! да пожалуйста! Всё понятно, проклятый царизм душил лучших людей эпохи, которые, между прочим, пороли своих крепостных, проигрывали их в карты, продавали, как скот, пьянствовали и развратничали, разорялись сами и разоряли свои вотчины, то есть Родину. Князь же воевал, кровью защищал Родину, превратил жену в икону стиля, а Онегин её сверг с пьедестала и в глазах Князя, и во мнении света. Об их свидание, уж не знаю как, но обязательно станет известно. В каком-то смысле Онегин добился своей цели – он заставил Татьяну размышлять, сопоставлять, следовательно, ________________________________

*– мне, например, даже с большим трудом не удается совместить мечтательность и резкий охлажденный ум. Ещё шутка гения?

сомневаться! Вот оно ещё одно «… в землю падшее зерно» … Как хотите, но на мой взгляд Князь не только влюблён в Татьяну, но и явно горд ею. Он производит впечатление человека, которому комфортно с женой в любое время суток, но как же быть тогда со словами Татьяны, что ей всего лишь жаль мужа? С чего бы ему довольствоваться только жалостью жены, да ещё и гордиться её? Она что, его раны излечивала? Опять же мало кто гордится своей сиделкой, да и толку от пользования Татьяной ран было бы ровно столько же, как и от ухода Онегина за Дядей, якобы имевшем место. То есть, светский триумф Татьяны тоже мистификация Пушкина, которую не замечают читатели уже почти 200 лет.

Ещё одна шутка Пушкина: по всеобщему убеждению, сопровождавший Татьяну «важный генерал» – это муж Татьяны, но почему он «какой-то», если он и друг, и родственник Онегина? И каким образом он оказался возле Онегина? Сопроводил к испанскому послу, а сам пошёл Онегина просвещать? Как-то не вяжется с его гордостью от того, что сопровождает саму Татьяну!

XIII. Татьяна и Онегин. Опус третий и последний.

  В отповеди Татьяны Онегину, не на много меньше сумбура, чем в её письме, но и правды ничуть не больше.

Еще не верите? Ну, что же:

«И я любила вас; и что же?

Что в сердце вашем я нашла?» – готовность выскочить замуж, ещё не гарантирует наличие того, что Татьяна называет любовью, а примеров тому в жизни мы, увы, знаем немало. Вообще, на что, сверх умиротворяющего разговора, могла рассчитывать девушка, которая только мельком видела предмет своей… любви, которая не могла не понимать, что «в землю падшее зерно», это не более чем результат постоянных нашёптываний родни про её свадьбу с Онегиным. А если Татьяна так и не поняла это за все прошедшие годы, то, чем же она стала лучше, если не стала умнее? Если бы тогда в аллее она могла представить своё блестящее будущее, она была бы вправе сказать: «Полюби меня черненькой, а беленькой меня всяк полюбит», то только в таком случае была бы в чем-то права. Вообще, Татьяна, пожалуй единственный человек, который упрекает другого за то, что тот поступил с ней честно, не обидел, не оскорбил, не воспользовался её слабостью и неопытностью… Впрочем, обижаются чаще на правду и справедливость, так как сами предпочитают поступать ровно наоборот.

        А вот ещё:

«И нынче – боже! – стынет кровь,

Как только вспомню взгляд холодный» – справедливость требовала от Татьяна сказать:

«И нынче – боже! – стынет кровь,

Как…»  вспомню взгляд ваш удивленный – ибо каким ещё мог быть взгляд Онегина, увидевшего девушку в столь оригинальном виде? Или Татьяна так и не поняла, насколько была экстравагантной?

      Татьяна не понимает и не хочет понять, что в интересе Онегина к ней нет ничего такого, что относилось бы именно к Татьяне, в девичестве Лариной, что он в восторге от результатов усилий Князя, хоть сам и не сознает этого. Вероятнее всего, что он также бы влюбился в любую другую, которой только случайно не посчастливилось стать женой Князя, и которая вполне возможно, была бы более достойна её места потому, хотя бы, что ценила бы и любила своего мужа и всё то великолепие, которое он ей предоставил.

      «О, тяжкий жребий мой!» – восклицает оперный Онегин, но на что именно заставил его сетовать Шиловский остаётся на домысливание слушателям, которые, надо полагать, все читали Пушкина, и знали, что у автора «Евгения Онегина» нет такой фразы. Так на что же мог бы сетовать Онегин Пушкина? На то, что не разглядел бриллианта в, явившемся ему, не пойми что? А кто бы рассмотрел? Даже то, вполне допускаю, благоприятное впечатление, которое Татьяна произвела в первый визит Онегина, было напрочь вытеснено… достоинствами Татьяны в аллее. Князю, согласитесь, давались немного другие стартовые условия для распознавания, ведь Пушкин не стал уточнять сколько именно времени тетушки и кузины обтёсывали этот… алмаз, прежде чем выпустить в свет, как и чем они стимулировали её воображение, чтобы она не была безучастной свидетельницей их ухищрений.