Александр Сосновский – Мертвая вода (страница 1)
Александр Сосновский
Мертвая вода
ГЛАВА 1. Васюганские болота
Вода не имеет ненависти. Она не преследует цель, не испытывает гнева и не знает милосердия. Вода просто всегда находит путь. Она просачивается сквозь микроскопические щели, стачивает гранитные валуны в гладкую гальку.
Но страшнее всего то, что вода делает с людьми.
Владимир Певнев знал это лучше многих. Иногда, закрывая глаза – в душном кабинете Следственного управления, в пустой холостяцкой квартире или в кресле мозгоправа, – он снова оказывался там.
На глубине.
Сначала всегда приходил холод. Не тот мороз, что щиплет щеки зимой, а обжигающий, пробирающий до костей ледяной панцирь ночной реки. Затем – искаженный толщей воды свет фар их тонущего внедорожника, лучи которого беспомощно рассеивались в мутной, взбаламученной пучине. А потом Владимир чувствовал намертво заклинивший замок ремня безопасности и этот вкус на губах – вкус речной тины, бензина и парализующего отчаяния. Вкус безвозвратно упущенного времени, когда пальцы его семилетней дочери Даши в последний раз скользнули по стеклу с той стороны салона, прежде чем машина окончательно легла на бок, погружаясь в черный ил.
Старый служебный уазик с лязгом подбросило на очередной заполненной грязью яме, и Владимир Певнев резко открыл глаза.
Пульс тяжелыми ударами отдавался в висках, заглушая все остальные звуки. Он судорожно, со свистом вдохнул спертый воздух салона, пахнущий дешевым табаком «Прима», перегаром и мокрой псиной. Грудь ходила ходуном. Куртка прилипла к вспотевшей спине.
За забрызганным грязью окном внедорожника расстилалась бескрайняя, серо-коричневая пустошь, прорезанная чахлыми, изломанными ветром соснами.
Васюганские болота. Самое большое в мире гниющее море торфа, топей и мертвой воды. Пятьдесят три тысячи квадратных километров гиблого места, раскинувшегося на стыке областей.
Мелкий, колючий осенний дождь хлестал по стеклу злыми каплями, оставляя кривые, дрожащие дорожки. Певнев отвел взгляд от окна. Дрожащими пальцами он расстегнул нагрудный карман штормовки, достал измятый блистер с алпразоламом и выдавил одну белую таблетку на ладонь. Забросил в рот и сглотнул всухую. Горчило невыносимо, но открывать пластиковую бутылку с минералкой, болтающуюся в подстаканнике, ему не хотелось. Он вообще старался не смотреть на воду в замкнутых объемах без крайней необходимости.
– Подъезжаем, товарищ майор, – хрипло бросил водитель, глядя на следователя в зеркало заднего вида.
Водителем был местный участковый уполномоченный по фамилии Сизых. Молодой еще мужик, едва переваливший за тридцать, но с серым, одутловатым лицом, под стать свинцовому небу над тайгой. В его выцветших глазах читалась постоянная, въевшаяся тревога человека, который давно понял, что находится не на своем месте, но уехать сил не хватает.
– Вон там, за просекой, наш поселок, – Сизых неопределенно махнул рукой, оторвав ее от руля. Машину тут же повело в колее, и участковый поспешно вцепился в баранку. – Кривое называется.
– Вижу. Долго еще по этой каше месить? – голос Певнева звучал сухо, связки стянуло от стресса.
– Минут пятнадцать. Если мост через Гать не размыло.
Бывший старший следователь по особо важным делам областного СК, а ныне – человек, сосланный в район с глаз долой из-за панических атак на почве посттравматического стрессового расстройства (начальство тактично назвало это «временной ротацией для восстановления нервной системы»), ехал фиксировать смерть.
Обычный несчастный случай, как ему сказали по хрипящей спецсвязи из района. Пьяный бригадир лесозаготовителей помер в своей бытовке вдали от цивилизации. Рутина. Оформить протокол осмотра места происшествия, опросить пару пьяных свидетелей, дождаться, когда распутица позволит вывезти тело, и закрыть материал за отсутствием события преступления. Идеальное дело для «проблемного» следователя.
Но интуиция, этот старый, въедливый полицейский инстинкт, который не могли заглушить даже успокоительные, подсказывала Певневу, что рутиной здесь не пахнет.
Он смотрел на Сизых. Всю дорогу, все сто двадцать километров от районного центра по убитой грунтовке, участковый постоянно грыз заусенцы на пальцах. Он то и дело нервно крестился, проезжая мимо покосившихся тотемных столбов, густо обвязанных выцветшими синими и красными тряпицами, которые были вбиты кем-то прямо в болотную грязь вдоль дороги.
Сизых боялся. И боялся он не областного проверяющего. Он боялся того, что ждет их впереди.
– Значит, говоришь, бригадира хватил удар? – Певнев нарушил гудение двигателя, доставая из внутреннего кармана блокнот.
Участковый нервно сглотнул.
– Я… я по телефону дежурному в районе сказал, что вероятен обширный инфаркт, Владимир Борисович. Да. Зуев, Петр Ильич. Возраст полтинник, вес под сто двадцать, пил как не в себя в последнее время. Зверь-мужик был, если честно. Половину поселка в кулаке держал. Заперся он вечером в бытовке своей, а утром не вышел. Мужики замок и сковырнули.
– Вскрыли запертое помещение без полиции? – Певнев поморщился. – Затоптали все.
– Так они думали, ему плохо стало!
– Ладно. Что было внутри?
Сизых вдруг затормозил так резко, что Певнев едва не впечатался лбом в лобовое стекло. Уаз застрял посреди огромной грязной лужи. Мелкий дождь монотонно барабанил по крыше.
Участковый посмотрел на следователя с безотчетным, парализующим волю страхом.
– Послушайте, майор, – голос Сизых сорвался на шепот. – Вы когда туда войдете… Вы не удивляйтесь. У нас тут места дурные. Ханты говорят, болото живое. Обид не прощает.
– Оставь свой фольклор для туристов, лейтенант, – жестко оборвал его Певнев, чувствуя, как начинает действовать успокоительное, возвращая ему холодную профессиональную злость. – Заводи машину. У меня труп стынет.
Сизых тяжело вздохнул, воткнул первую передачу, и внедорожник, надсадно воя мостом, вырвался из лужи, въезжая на территорию поселка Кривое.
ГЛАВА 2. Утопленник
Поселок встречал их удушливым запахом гнилой древесины, торфяной гари и кислым дымом от печек-буржуек. Улиц здесь как таковых не существовало – просто хаотично раскиданные почерневшие бревенчатые срубы, обшитые рубероидом каркасные бараки и вагончики-бытовки. Все строения были подняты на деревянные или бетонные сваи, чтобы по весне или в сезон сильных дождей их не затопило разливающимся болотом. Земля под ногами представляла собой черную, блестящую, чавкающую субстанцию, способную засосать сапог до колена.
Уазик затормозил у территории лесопилки, огороженной высоким забором из горбыля. Ворота были открыты настежь, выставляя напоказ неподвижную стальную тушу дискового монстра.
Около большого синего вагончика-бытовки, стоявшего чуть в стороне от основных цехов, толпились около двух десятков суровых, небритых мужиков в промасленных телогрейках и резиновых сапогах. Они курили «Беломор», сбившись в плотную кучу, изредка переговариваясь вполголоса.
При виде полицейской машины с синими мигалками на крыше никто не сдвинулся с места. В их взглядах Певнев прочитал не привычное для зевак любопытство. Там плескалась тяжелая, глухая тревога, смешанная с настороженностью.
– Разгони их, – бросил Владимир участковому, открывая тугую дверцу и накидывая капюшон штормовки. Дождь мгновенно проник за шиворот ледяными иглами. – Оцепи периметр.
Пока Сизых, матерясь и размахивая руками, отгонял рабочих от вагончика, натягивая полосатую ленту между двумя вбитыми в грязь кольями, Певнев подошел к бытовке.
Дверь покоилась на одной покореженной петле – ее явно выбивали ломом снаружи с большой физической силой. Деревянный косяк был расщеплен.
– Засов стальной был, изнутри, – подошел запыхавшийся Сизых, вытирая мокрое лицо рукавом. – Зуев параноиком стал последние недели. Вчера вечером закрылся, а утром на смену на делянку не вышел. Ну, ребята ломиком и поддели. А там…
Местный полицейский так и не договорил, спрятав глаза.
Певнев шагнул внутрь. Из-за разницы температур его очки мгновенно запотели. Он снял их, протер подкладкой куртки и огляделся барсучьим, цепким взглядом оперативника.
Внутри бытовки – в отличие от мерзлоты снаружи – было жарко, сухо и невыносимо душно. На полную мощность работал масляный обогреватель. В нос ударил густой коктейль из запахов: дешевого коньяка, немытого мужского тела, табачного дыма и чего-то еще. Чего-то странного, сладковато-гнилостного, напоминающего застоявшуюся воду в старом погребе.
Жилище бригадира было обустроено с комфортом начальника. Обшитые пластиком стены, небольшой плоский телевизор, холодильник. На столе стояла недопитая бутылка, тарелка с засохшей нарезкой колбасы и раскрытый ноутбук. Пластиковое окно наглухо закрыто – ручка снята. Запертая коробка.
Сам Зуев лежал на широкой кровати поверх скомканного армейского спального мешка.
Это был здоровенный мужчина лет пятидесяти, с массивной грудной клеткой и толстой шеей, какие бывают у бывших борцов. Одет он был только в термобелье болотного цвета. Его багровое лицо застыло, взгляд мутных глаз был устремлен в низкий потолок.
Но Певнева, повидавшего на своем веку десятки трупов, поразило другое. Лицо покойного искажала гримаса такого дикого, первобытного ужаса, что у следователя по спине пробежал холодок, несмотря на жару в комнате.