Александр Сосновский – Крысиная тропа Третьего рейха (страница 2)
Борман носит звание обергруппенфюрера СС, генерал-полковника, но предпочитает, чтобы его называли рейхсляйтер, потому что к армейским генералам относится как к простым конторским служащим.
Любимый бункер Бормана, в котором он прячется последние месяцы войны, находится в другом месте: буквально в нескольких сотнях метров от «министерского дворика», который тянется от здания рейхстага почти до Фоссштрассе, где располагается рейхсканцелярия. Бункер Бормана смотрит одной стороной на Тиргартен, куда можно незаметно выйти через несколько строений, соединенных между собой внутренними переходами.
Толстые бетонные стены и не менее толстые стальные двери, герметично закрывающие помещения, защитят даже от возможной химической атаки. На первом этаже Борман любовно обустроил свой военный кабинет.
Он называет его «Толстый Гюнтер». Откуда взялось это название – неизвестно, но Борману явно доставляет удовольствие кричать своему адъютанту: «Вызови толстяка Гюнтера», что означает «Я иду работать. Сигары, коньяк – в зал, камин растопить, системы оповещения включить, линию связи оставить только для переговоров с Гитлером». Охрана занимает плановые точки, адъютант закрывает партайгеноссе снаружи. И ни один звонок, ни один посетитель, ни один проситель, даже в звании обергруппенфюрера, не может потревожить Бормана, пока он занят работой.
Никто в рейхе не знает о «толстом Гюнтере», даже фюрер думает, что Борман сидит где-то в дальней комнате рейхсканцелярии.
В курсе только Гиммлер. Впрочем, он в курсе всего, что происходит в рейхе. Он, правда, может прослушивать своего партайгеноссе, но это было бы уже лишним. Адъютант Бормана регулярно доносит Гиммлеру, с кем и когда встречается его шеф. А Гиммлер не сомневается в преданности адъютанта, который очень не хочет, чтобы Борману стало известно, что его прабабушку звали Рахиль.
Сегодня у Бормана особенно плохое настроение. Берлин лежит в руинах, население прячется в подвалах, генералы бегут на Запад. Партия, которой так гордился фюрер и которой он, Борман, бесконечно предан, уничтожена.
Рейхсляйтер уже несколько дней не может переговорить с фюрером – связь не работает. А в те короткие секунды, когда все-таки удается ее наладить, адъютанты вежливо просят перезвонить через минуту – фюрер занят. Но через минуту связь опять прерывается, и все начинается сначала. Вероятно, фюрер уже не в состоянии отвечать своим генералам.
«Если он вообще жив», – думает Борман.
Он ловит себя на том, что мысль о смерти фюрера не вызывает у него никаких эмоций – ни сожаления, ни ужаса. Он давно перестал мерить свою жизнь по фюреру. Борману кажется, что он перерос вождя в своем понимании будущего для немцев. Речи Гитлера с потрясанием кулаками перед лицом, истеричными нотами в голосе больше не вызывают в его душе эйфории и желания кричать «зиг хайль» вместе с однопартийцами…
Борман подходит ко входу в бункер. В полушаге от него стоят адъютант и офицер охраны. Они следуют за шефом по пятам, даже когда он идет в туалет. По заведенному правилу Борман не закрывает двери уборной, не стесняясь, что эти двое могут видеть своего рейхсляйтера со спущенными брюками. Бормана это не смущает, для него они обслуга, рабы, не дороже гипсовых статуй в его летнем саду.
Адъютант делает шаг вперед, нажимает какие-то рычаги с наклеенными на них стрелками из кожи.
Дверь медленно отъезжает в сторону, открывая вход в полуподвальное помещение со сводчатыми потолками, толстыми бетонными стенами, которые плотно обшиты стальными листами.
Борман окидывает взглядом дверь, ждет секунду, пока адъютант первым сделает шаг в бункер, и входит следом. Стряхивает пылинку с рукава мундира и направляется к столу. Голову он держит прямо, но издали похож на горбуна: из-за короткой шеи кажется, что голова растет прямо из спины. Толстый Квазимодо с регалиями рейхсляйтера.
В бункере царит полумрак. По углам в строгом порядке стоят металлические шкафы и столы. Место каждого отмечено небольшой белой стрелкой, нарисованной краской прямо на полу.
На столе разложены карты Берлина, какие-то списки, а на самом краю – старая библия в кожаном переплете. Два эсэсовца в форме и с оружием, которые уже находились в помещении, щелкают каблуками и молча занимают свои места у входа. Секретарь Бормана, одетый в гражданский костюм, вопросительно смотрит на рейхсляйтера:
– Все в порядке, партайгеноссе?
Секретарь тощ до невероятности. Борман даже собирался убрать его из своего окружения – боялся, что тот болен чахоткой.
Борман удивленно поднимает брови, не ожидая такой фамильярности.
Поняв свою оплошность, секретарь делает шаг назад и осторожно добавляет:
– Извините, партайгеноссе, совсем тут теряюсь.
Борман кивает.
Тихий гул вентиляции разгоняет тоскливую тишину. Свет от ламп подрагивает в такт взрывам, все-таки слышным, несмотря на хорошую изоляцию.
Борман садится к столу, сжимает кулаки и опускает глаза:
– Господа, время! Слушайте внимательно.
Он наклоняется вперед, упирается обеими руками в разложенную карту Берлина. Пальцы у него толстые, с аккуратным маникюром, кажется, что на ногти нанесен лак.
Борман постукивает указательным пальцем по карте:
– Первое. Станция Лертер-Банхофф – главный пункт, на него ориентируемся. Борман-второй с двумя нашими парнями идет туда.
Рейхсляйтер неожиданно улыбается и показывает эсэсовцам два пальца.
– Что смотрите? Непонятно? Второй, второй, бестолковые! Поведете туда моего двойника!
Он повышает голос:
– Одеть его в мою одежду. Мундир, аксессуары, все должно соответствовать. Даже я должен в случае чего его узнать, как себя… И не отличить…
Партайгеноссе смеется скрипучим смехом и опять стучит пальцами по столу. Кажется, что он очень доволен глупостью своих подчиненных. Секретарь взмахивает рукой, в которой зажат какой-то лист:
– Будет сделано!
Борман кивает:
– Хорошо. Он будет двигаться к станции, там его…
Он делает паузу и недовольно добавляет:
– Ликвидируют. Там его и найдут. Мне все равно кто – русские или американцы. Они должны увидеть
Он опять смеется. Адъютант щелкает каблуками:
– Сделаем, партайгеноссе. Полностью отвлечем внимание. Сами следом уйдем в тоннель.
Борман удовлетворенно потирает руки:
– Мы с майором, – он кивает в сторону секретаря, – идем через канализационные шахты. Проверьте маршруты еще раз. Убедитесь, что они чисты. Нельзя допустить ошибки.
Эсэсовцы выходят молча, отдав честь.
Борман смотрит им вслед, взгляд его совершенно ничего не выражает. Потом, повернувшись к секретарю, тихо и брезгливо произносит:
– Майор, этих пусть уберут сразу. Они будут лежать там…
Делает паузу:
–
На лице секретаря не дрогнул ни один мускул:
– Яволь, партайгеноссе.
Борман тяжело садится, придвигает к себе карту, молча всматривается в точку, только ему известную:
– С двойником… И не перепутайте.
Неожиданно он истерично хохочет:
– Идите!
Секретарь молча направляется к выходу, его щека вдруг начинает нервно дергаться, выдавая напряжение и скрываемый страх.
Борман поднимает трубку телефона:
– Соедините с рейхсканцелярией. Я хочу говорить с фюрером.
Он терпеливо ждет ответа. Проходит несколько секунд, лицо Бормана краснеет, на лбу надувается и начинает пульсировать жилка. Он внимательно слушает, что говорит ему голос в трубке правительственной связи.
И торопливо отвечает:
– Нет. Нет…
Второе «нет» Борман произносит странным, почти визгливым тоном.
Наконец он бросает трубку на аппарат. Его лицо становится еще краснее, он пытается освободить ворот рубахи, но пальцы не слушаются. Несколько раз он что-то тихо повторяет, едва шевеля губами.
Смотрит еще раз на трубку и произносит почти шепотом:
– Рейхсканцлер больше не принимает.
Фотография в газете: Борман?
Мягкий солнечный свет проникает через полупрозрачную штору. На столе небрежно разбросаны блокноты и листы с какими-то текстами, написанными неразборчивым почерком. Роман полулежит в кресле. В одной руке он держит сложенную пополам газету, а в другой – большую кружку с чаем. Это газета на испанском языке под названием El Diario, которую регулярно кладут в его почтовый ящик вместе с несколькими другими изданиями, бесплатно распространяемыми по выходным. Роман покачивается в кресле, внимательно просматривая газету.