Александр Сосновский – Кровь на холсте (страница 4)

– А это что? – она указала на темный участок на одном из портретов, где краска словно вздулась и почернела.

– Повреждение от влаги, – быстро ответил Андрей. – Крыша протекала несколько лет назад.

Но что-то в его голосе заставило Татьяну усомниться. Это не было похоже на обычное водяное повреждение. Скорее, казалось, что краска… изменилась сама по себе, словно выгорела изнутри.

Когда она остановилась перед последним портретом, ее сердце пропустило удар.

С потемневшего холста на нее смотрела женщина, поразительно похожая на нее саму. Те же высокие скулы, тот же разрез глаз, даже наклон головы был таким знакомым, словно Татьяна смотрелась в зеркало.

– Елизавета Бялковская, – произнес Андрей, подходя ближе. – Моя прапрабабушка. Последняя модель Николая. После создания этого портрета он больше не писал.

Татьяна не могла оторвать взгляд от портрета. Сходство было не просто поразительным – оно было почти сверхъестественным. Елизавета выглядела примерно ее ровесницей, немного за тридцать, с тем же оттенком каштановых волос, с тем же выражением глаз – внимательным, чуть печальным, словно видящим больше, чем показывает поверхность вещей.

– Сходство… это просто совпадение? – Татьяна не могла подобрать другого объяснения.

Андрей стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своей шее.

– Я не верю в совпадения, Татьяна Сергеевна, – тихо сказал он. – Особенно когда речь идет о Бялковских.

Его голос звучал странно – с нотками, которые она не могла разгадать. Возможно, благоговение? Или страх?

– Что случилось с ней? – Татьяна указала на портрет. – С Елизаветой?

Андрей отвернулся, и его лицо на мгновение исказилось, словно от внезапной боли.

– Она умерла через месяц после завершения портрета, – сказал он, отходя к окну и отодвигая штору. – Как и все женщины, изображенные здесь.

Кожа Татьяны покрылась мурашками, а вдоль позвоночника прокатилась волна озноба, словно кто-то провел по нему ледяным пальцем. Она снова посмотрела на портреты – двенадцать женщин, двенадцать судеб, оборванных после встречи с художником.

– Вы хотите сказать… – она запнулась, не решаясь продолжить.

– Я не говорю, что здесь есть прямая связь, – быстро сказал Андрей, поворачиваясь к ней. – Возможно, это просто… трагическое совпадение. Или, как говорили в семье, проклятие Бялковских.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла напряженной.

– Конечно, все это лишь суеверия. Рациональное объяснение гораздо прозаичнее – в то время была эпидемия гриппа. Или, возможно, Николай использовал в своих красках токсичные вещества, которые медленно отравляли моделей. Такое случалось с художниками той эпохи.

Но что-то в его тоне говорило, что он не верит в эти «рациональные объяснения». Что за его словами скрывается нечто большее, чем он готов признать.

Татьяна еще раз внимательно посмотрела на портрет Елизаветы. Этот портрет нуждался в реставрации больше всех остальных. Краски заметно потемнели, особенно в области лица и глаз, словно что-то пыталось скрыть черты женщины. В некоторых местах появились странные трещины, которые не были похожи на обычное растрескивание лака от времени – они шли не по поверхности, а словно изнутри, как будто холст пытался освободиться от нанесенного изображения.

– Это очень ценная коллекция, – сказала Татьяна, переходя на профессиональный тон. – Николай Бялковский был талантливым художником, хотя и малоизвестным. Его работы могли бы представлять интерес для искусствоведов и музеев. Почему вы держите их в тайне?

Андрей вернулся к ней, его лицо снова стало непроницаемым.

– Семейная традиция, – сказал он. – Поколения Бялковских хранили эти портреты вдали от посторонних глаз. Говорили, что они… особенные. Что они не предназначены для публичного показа.

Он сделал паузу.

– Но сейчас мне нужно спасти их. Сохранить для потомков. Поэтому я и пригласил вас.

– Вы упомянули «прошлого реставратора», – напомнила Татьяна. – Почему он не закончил работу?

На лице Андрея промелькнуло что-то похожее на раздражение, быстро сменившееся нейтральным выражением.

– Он оказался… не готов к сложности задачи, – ответил Андрей после короткой паузы. – Решил, что не сможет восстановить картины, не повредив оригинальную технику Николая. И я его не виню – это действительно непростая задача.

Он внимательно посмотрел на Татьяну.

– Но о вас я слышал, что вы лучшая. Что вы обладаете не только техническими навыками, но и особым… пониманием. Интуицией, если хотите.

Она почувствовала легкое смущение от этих слов. Да, коллеги иногда говорили о ее особом «чутье», о способности понять замысел художника, проникнуть в суть произведения. Но как Андрей мог знать об этом? Из журнальных статей? Или он наводил более тщательные справки?

– Я сделаю все возможное, – сказала она, возвращаясь к портрету Елизаветы. – Но сначала мне нужно тщательно осмотреть каждую картину, оценить повреждения, составить план работы. Это займет время.

– У нас есть все время мира, – Андрей слегка улыбнулся. – Вы можете жить здесь столько, сколько потребуется для работы.

Он подошел к стене, где висел шнурок от звонка.

– Я распоряжусь, чтобы вам принесли обед. А потом вы можете начать осмотр. Все необходимые материалы и инструменты в соседней комнате.

Андрей дернул за шнурок, и где-то в глубине дома прозвенел колокольчик. Через несколько минут в дверях появилась пожилая женщина с строгим лицом и седыми волосами, собранными в тугой пучок.

– Агафья Петровна, это Татьяна Сергеевна, наш реставратор, – представил Андрей. – Она будет жить у нас некоторое время. Пожалуйста, принесите обед в малую столовую.

Женщина кивнула, окинув Татьяну внимательным, оценивающим взглядом, и удалилась так же тихо, как и появилась.

– Экономка, – пояснил Андрей. – Служит в этом доме уже тридцать лет. Знает его лучше меня самого.

Он жестом пригласил Татьяну следовать за ним.

– Пойдемте, я покажу вам, где вы будете обедать. А после еды вы сможете вернуться сюда и начать работу.

Они вышли из галереи, и Андрей тщательно запер дверь за собой. Татьяна не могла отделаться от странного чувства, что, заперев дверь, он не столько защищает портреты от внешнего мира, сколько защищает внешний мир от них.

По пути в столовую они прошли мимо большого зеркала в старинной раме. Татьяна мельком взглянула на свое отражение и на долю секунды ей показалось, что она видит не себя, а Елизавету Бялковскую – в старинном платье, с высокой прической, с тем же выражением глаз, полным тайной скорби. Она моргнула, и наваждение исчезло. В зеркале снова была она сама – в джинсах и простой блузке, с волосами, собранными в практичный хвост.

Должно быть, сказывается усталость от дороги и впечатление от портретов, подумала Татьяна, отворачиваясь от зеркала. Ничего удивительного, что воображение играет с ней такие шутки – особенно учитывая поразительное сходство с Елизаветой.

Но почему-то ей казалось, что это не последняя странность, с которой ей предстоит столкнуться в этом доме. И что двенадцать женских портретов в запертой галерее хранят гораздо более мрачную тайну, чем можно было предположить.

Глава 2. Тени прошлого

Женские крики, сливающиеся в единый хор отчаяния. Двенадцать фигур в старинных платьях кружили вокруг нее, их лица искажены мукой, глаза пусты – чёрные провалы без зрачков и радужки. Руки – десятки рук – тянулись к ней, холодные пальцы касались кожи, оставляя следы, похожие на ожоги. И запах… удушливый запах масляных красок, смешанный с металлическим ароматом крови.

«Помоги нам, – шептали они в унисон. – Освободи нас».

А потом круг разомкнулся, и к ней шагнула тринадцатая фигура – мужская, высокая, окутанная тьмой. В руках она держала кисть, с которой капала не краска – кровь.

«Ты станешь моим величайшим шедевром, – произнёс мужчина голосом, от которого воздух вокруг затрепетал. – Моей последней работой».

Кисть приближалась к её лицу, и она не могла отстраниться, не могла закричать, не могла даже моргнуть…

Татьяна проснулась от собственного крика, эхом отразившегося от высоких стен спальни. Сердце колотилось как безумное, каждый удар отдавался в висках. Она судорожно хватала ртом воздух, который казался слишком густым, слишком тяжёлым для лёгких. Простыня под ней промокла от холодного пота, ночная рубашка прилипла к телу.

Сон… Это был всего лишь сон.

Она медленно выдохнула, пытаясь успокоить дрожь в руках, и протёрла лицо. Попыталась восстановить в памяти детали кошмара, но они ускользали, как рыба сквозь пальцы, оставляя лишь гнетущее ощущение чужого присутствия и странный след – словно кто-то провёл ледяным пальцем по её позвоночнику.

За окном занимался рассвет. Первые лучи солнца нерешительно пробивались сквозь тяжёлые бархатные шторы, рисуя на пыльном паркетном полу причудливые узоры – словно невидимый художник пробовал кисть перед работой. Татьяна села в постели, оглядывая комнату, которую Андрей отвёл ей накануне.

Днём эта спальня казалась роскошной, пусть и несколько старомодной. Но в полутьме раннего утра она выглядела совсем иначе – гротескной, неуютной, отталкивающей. Массивная кровать с резным изголовьем теперь напоминала не ложе, а катафалк. Тяжёлые шторы висели подобно погребальным саванам. Гардероб в углу – огромный, тёмного дерева, с зеркальными дверцами – казался входом в иной мир, пугающий и манящий одновременно.