Александр Сосновский – Кровь на холсте (страница 5)

В нормальных обстоятельствах она бы посмеялась над своей мнительностью. Но это утро, в этом странном доме, после этого сна – всё ощущалось неправильным, искажённым, словно сама реальность здесь подчинялась иным законам.

Старинные часы на каминной полке показывали шесть утра. Слишком рано, но заснуть снова вряд ли удастся. Татьяна откинула одеяло, поморщившись от холода, коснувшегося разгорячённой кожи, и спустила ноги на пол. Дорогой персидский ковёр, некогда, вероятно, яркий и роскошный, теперь выглядел выцветшим, с едва различимым сложным восточным узором. Под босыми ступнями он ощущался неприятно жёстким, почти колючим.

Она накинула халат – шёлковый, холодный, слишком большой для неё, явно не предназначенный для женщины – и подошла к окну. Руки дрожали, когда она отодвигала тяжёлые шторы, словно ожидала увидеть за ними что-то ужасное.

Но вместо кошмара перед ней раскинулся старый парк, утопающий в осенней позолоте и жемчужной дымке тумана. В этом нереальном, словно акварельном пейзаже было что-то завораживающее. Вековые деревья, облачённые в пурпур и золото, возвышались подобно молчаливым стражам. Заросшие дорожки, когда-то аккуратно посыпанные гравием, теперь едва угадывались среди высокой пожухлой травы. Они петляли между старых дубов и клёнов, ведя в никуда, словно в лабиринте без центра и выхода.

На краю заросшего пруда виднелась полуразрушенная беседка – остатки былой роскоши, память о временах, когда этот парк, вероятно, был местом светских встреч и романтических свиданий. Теперь она стояла, накренившись, словно тонущий корабль, окружённая дикими зарослями камыша и рогоза.

Утренний туман клубился над водой, создавая иллюзию движения там, где всё давно замерло. В этом зачарованном пейзаже не было ни птиц, ни насекомых, ни малейшего дуновения ветра – лишь абсолютная, звенящая тишина.

Внезапно внимание Татьяны привлекла одинокая фигура, нарушившая иллюзию безжизненности. Андрей Бялковский стоял у кромки воды, неподвижный, как изваяние. Тёмный халат развевался вокруг его высокой фигуры, хотя ветра не было, создавая впечатление, что он парит над землёй. Руки были широко разведены в стороны, голова запрокинута, словно он взывал к небу или прислушивался к чему-то, недоступному обычному слуху.

Что он делает там в такую рань? И почему в такой нелепой позе?

Словно почувствовав её взгляд – хотя с такого расстояния это казалось невозможным – Андрей медленно повернул голову к дому и посмотрел прямо на окно Татьяны. Даже через пелену тумана, даже через десятки метров, разделявшие их, она ощутила силу этого взгляда – пронзительного, гипнотического, жадного. Секунда – и он отвернулся, скрывшись в тумане между деревьями, словно призрак.

Татьяна отшатнулась от окна, ощущая странное беспокойство, граничащее со страхом. В этом доме, в его хозяине было что-то, выходящее за рамки обыденного. Что-то тревожное, неправильное, тёмное. Но вместе с тем – притягательное. И эта двойственность пугала её даже больше, чем сам дом с его мрачными коридорами и шепчущими тенями.

Она подошла к туалетному столику, на котором оставила фотографию Игоря. Знакомое лицо – открытое, искреннее, с ясными глазами и лёгкой полуулыбкой – казалось здесь чем-то неуместным, пришедшим из другой реальности. Татьяна провела пальцем по стеклу, очерчивая контуры любимого лица.

«Что бы ты сделал, Игорь?» – мысленно спросила она. Уехал бы немедленно или остался, чтобы разгадать тайну этого дома? Он всегда был рациональным, логичным, даже немного скептичным. Но и любопытным – это качество и привело его к той роковой экспедиции на озеро Байкал, откуда он не вернулся.

Воспоминания о последних днях перед его отъездом были невыносимо яркими. Его энтузиазм, его планы, список оборудования, разложенный на их кухонном столе. Его обещание вернуться через месяц с потрясающими фотографиями для новой выставки. Его последний поцелуй – торопливый, почти небрежный, потому что они оба верили в ещё тысячи поцелуев впереди.

А потом – звонок от руководителя экспедиции. Сухие, рубленые фразы, из которых не сразу удалось выделить главное: шторм, перевернувшаяся лодка, поиски, которые ничего не дали. Тело так и не нашли. Озеро забрало его, оставив ей лишь оглушающую пустоту и неизбывное ощущение незавершённости.

Татьяна моргнула, возвращаясь в настоящее. Комната вокруг неё оставалась всё такой же чужой и гнетущей, но воспоминания об Игоре словно придали ей сил. Что бы он сделал – уже не имело значения. Важно было, что сделает она сама.

И она решила остаться. По крайней мере, ещё на день. Разобраться, что происходит в этом странном доме. Что за тайну хранят двенадцать женских портретов. Кто такой Андрей Бялковский на самом деле. И что связывает её с Елизаветой – женщиной, умершей более века назад, но смотрящей с портрета её собственными глазами.

К полудню Татьяна уже работала в галерее. После завтрака, проведённого в неловком молчании с Андреем, который, казалось, совершенно не помнил об их утренней странной «встрече» у пруда, она решительно направилась к портретам. Реставрационная работа всегда успокаивала её, давала ощущение контроля, возвращала в привычное русло мыслей.

Андрей предоставил ей полную свободу действий, показав, где хранятся необходимые материалы, и ненавязчиво удалился, сказав, что будет в библиотеке, если ей что-то понадобится.

Галерея днём выглядела иначе – просторнее, светлее, но от этого не менее тревожной. Она превратилась в молчаливый суд – дюжина женских портретов выносила свой безмолвный вердикт каждому её шагу, каждому вздоху, каждой мысли. Куда бы Татьяна ни повернулась, её везде встречали внимательные женские глаза, в которых, казалось, застыл немой вопрос или предупреждение.

Первым делом она провела тщательный осмотр всех двенадцати портретов. С профессиональной дотошностью изучила каждый сантиметр холста, каждый мазок, каждую трещину в лаке. Состояние их было разным – некоторые сохранились удивительно хорошо, словно были написаны вчера, а не более века назад. Другие нуждались в серьёзной реставрации – краски потускнели, лак пожелтел и покрылся сетью мельчайших трещин, в некоторых местах красочный слой отслаивался от холста.

Но особенно беспокоил портрет Елизаветы Бялковской. В нём что-то было фундаментально неправильно – не просто повреждения временем или неподходящими условиями хранения, а нечто более глубинное, словно сам холст противился нанесённому на него изображению. Краски потемнели неравномерно – особенно вокруг глаз и рта, словно пытаясь скрыть выражение лица. А в некоторых местах появились странные трещины, идущие не по поверхности красочного слоя, как обычно бывает при старении, а словно изнутри, как будто что-то пыталось прорваться наружу.

– С вас и начнём, – прошептала Татьяна, осторожно снимая портрет со стены.

Он оказался неожиданно тяжёлым, словно весил гораздо больше, чем должен был холст таких размеров, натянутый на деревянный подрамник. Устанавливая его на мольберт, она заметила на обратной стороне странные символы, нарисованные или, скорее, выжженные на древесине. Они складывались в круг, в центре которого были инициалы – «Н.Б.» – Николай Бялковский.

Татьяна нахмурилась. Это было необычно. Художники часто подписывали свои работы, но редко делали это на подрамнике, и уж точно не в форме таких сложных символических композиций. Она сделала несколько фотографий на телефон, решив изучить эти знаки позже.

Установив портрет на мольберт, она приступила к детальному исследованию. Под сильной лупой поверхность холста выглядела необычно – краски словно пульсировали, меняя оттенки при разном освещении. Казалось, что под верхним слоем красок происходит какое-то движение, как рябь на воде в безветренный день. Татьяна никогда не сталкивалась с подобным эффектом, и он не мог быть объяснён никакими известными ей техниками живописи.

Она проверила свет, угол зрения, даже протёрла линзы лупы, но эффект оставался. Словно портрет дышал.

«Это просто игра света и тени», – сказала она себе, стараясь не поддаваться иррациональному страху, который вновь начал подниматься откуда-то из глубины сознания.

Осторожно проведя специальным раствором по краю картины, она заметила, что под верхним слоем проступает другое изображение. Это было странно – художники иногда писали новые картины поверх старых, чтобы сэкономить на холсте, особенно если оставались недовольны первоначальным результатом. Но зачем Николаю Бялковскому скрывать что-то под портретом собственной родственницы?

Любопытство взяло верх. Татьяна направила ультрафиолетовую лампу на поверхность холста, и от увиденного у неё перехватило дыхание. Под изображением спокойного лица Елизаветы проступали контуры совсем другого – искажённого страхом, с широко раскрытыми глазами и беззвучно кричащим ртом. Этот второй, скрытый портрет был настолько реалистичен в своём ужасе, настолько выразителен, что казалось, ещё секунда – и крик вырвется из рамы, разнесётся по галерее, по всему дому.

Татьяна в испуге отступила на несколько шагов, не в силах оторвать взгляд от этого жуткого двойного изображения. Это не был просто неудавшийся первый вариант портрета. Это было… что-то иное. Словно художник сначала запечатлел истинные эмоции своей модели – отчаяние, страх, мольбу – а затем намеренно скрыл их под маской спокойствия и смирения.