Александр Сордо – Рассказы 34. Тебя полюбила мгла (страница 23)

Матильда благосклонно улыбалась Антонио, и его сердце таяло и пело, но он не мог подойти к ней, пока она была окружена подружками. Лишь когда половина гостей уже раскраснелась и заплеталась ногой о ногу, а другая половина пустилась в пляс, в круговерти танца Антонио смог переброситься парой слов с Матильдой.

– На въезде в Айдоне я видел большую апельсиновую рощу, – сказал он, стараясь не наступить на ее юбку. – Приходи завтра ночью, встретимся на западной стороне?

– И зачем же? – лукаво улыбнулась она.

– Я угощу тебя таким же вином, какое подарил сегодня твоему брату, – выпалил Антонио. – Оно божественное. А еще принесу сыра и хлеба. Мы нарвем апельсинов и будем смотреть на луну, и…

– Я приду! – расхохоталась она, кружась. – Приду!

Танцующие пары тасовались, как колоды в карте, Матильду унесло людским течением в другой конец луга, на котором гуляла свадьба Бонфанте. Антонио с глупой улыбкой глядел на закат – рубиновый, как вино, играющее в хрустальном бокале, – и благодарил небеса за эту встречу, этот праздник, эту любовь.

Протекли медленной рекой следующие сутки, и, когда луна озарила апельсиновую рощу у деревни Айдоне, молодой Гуэрра ждал возлюбленную, сидя на покрывале. Он чистил апельсин, а рядом стояли бутылка с вином и корзина с хлебом и сыром.

Легкая фигура в белом сарафане вбежала в сад, будто вплыла. Матильда опустилась на покрывало, подогнув под себя колени. Вблизи, в лунном свете матовая нежность ее лица казалась неземной. Антонио думал: это ангелы подарили ему искупление, это небеса простили его грехи и вернули мир в его выжженную горем душу.

Он дрожащими пальцами протянул дольку апельсина. Матильда взяла ее губами из его пальцев. От этого теплого касания волна жара прокатилась в груди Антонио. Он приблизился к ней, и она проговорила, все так же лукаво улыбаясь:

– А ты женишься на мне?

– Да, – выдохнул Антонио, оглушенный стуком сердца и громом любви.

– Вот тогда и возьмешь, что причитается! – засмеялась Матильда.

Она вскочила на ноги и побежала прочь, наполняя рощу заливистым смехом, смех этот дробился о деревья и катился по траве, как звонкие, спелые апельсины.

Антонио встал, его лицо налилось невидимым в темноте пунцом. А из-за деревьев выпорхнули подружки Матильды, бросившись врассыпную и смеясь, хохот их мотало южным ветром от дерева к дереву. Антонио стоял в темноте, и жар его щек плавил ветреную сицилийскую ночь.

Наутро он приехал к Бонфанте вместе с отцом и тремя бочонками вина. Старый плотник сидел на террасе и завтракал яичницей с помидорами и беконом. Увидев знакомый грузовик, он засмеялся, хлопая себя по гулким коленям.

– Созрел, значит, – довольно протянул он. – Правильно, нечего дурака-то валять. Проходите, дорогие гости. Давайте все обговорим. Матильда!

Основные расходы на свадьбу взяла на себя семья Гуэрра. Бонфанте и без того потратились на женитьбу сына, но помогли в меру сил. Гуляли три дня. Друзья Антонио, оставив обрезы дома, танцевали с подружками Матильды. Бонфанте-отец целовался в щеки с Терезой Гуэрра, на эти три дня потеплевшей и словно бы позабывшей о своей скорби. Все Баккарато гуляло, пело и пило в эти дни, и счастья было столько, что, казалось, – солнце не сходило с неба, а светило в лица молодым.

В первую ночь после свадьбы Антонио смог наконец прикоснуться к теплой коже новоявленной супруги. Под тугой и полной грудью по-птичьи колотилось девичье сердце, а глаза были распахнуты в тревожном и сладостном ожидании. На белых хлопковых простынях заколыхалась их страсть, сплетая руки и соединяя губы.

Антонио вспомнил удары грома, вспомнил танец, вспомнил ночь в саду, и в венах зазудела ярость, смешанная со счастьем. Счастье было гладким и тугим, наливалось под ребрами, срывая дыхание. Он то скалился, то смеялся, то плакал, а жар его чресел плавил гордое нутро новобрачной.

Через месяц Матильда понесла, и все соседи сердечно поздравляли семью Гуэрра. Все привыкли, что называть Антонио доном нельзя, но за глаза продолжали ронять это скользкое слово. И обращались к нему как к дону: за советом и помощью. И так же дарили подарки и оказывали помощь, зная, что в трудную минуту Гуэрра и его товарищи придут на подмогу им.

Среди них был и Лоренцо Фернуччи, возмужавший и остепенившийся. После преподанного ему Антонио урока он не только не прикасался к вину, но и занялся всерьез семейным делом. Он разъезжал на своем фургоне по городам и договаривался о поставках оливкового масла, которым торговало его семейство.

В отличие от старомодного отца, он сразу понял, что будущее в торговле – за рекламой. И, откладывая деньги от доходов, платил художникам и муниципалитетам. Первые рисовали для него плакаты с улыбающимися женщинами в тонких фартуках, а вторые давали разрешение размещать эти плакаты на центральных площадях и людных улицах. Дело пошло в гору с такой стремительностью, что вскоре семейство Фернуччи выкупило еще четыре оливковые рощи, наняло втрое больше работников и стало богатейшим семейством в Баккарато. Местные с удивлением и уважением смотрели на преобразившегося Лоренцо. А отца его вскоре избрали старостой Баккарато.

Все его друзья, включая и Гуэрра, переняли ту же стратегию. Дела у торговцев Баккарато пошли в гору, и вмешательство мафии в торговые дела их семей оставалось лишь вопросом времени. Но, несмотря на все уговоры, Антонио не соглашался нападать первым.

– Мы не бандиты, – отрезал он в ответ на резонные увещевания друзей. – Мы заслужили мир и будем жить в мире.

Заработав денег (не без помощи Лоренцо), Антонио тоже нанял больше работников, но и сам трудился до седьмого пота. Он помогал деньгами вдовам своих братьев и отправлял друзей им в помощь по хозяйству. Он был нежен с женой и внимателен к родителям. Мать его любила невестку и, казалось, расцветала заново, болтая с ней по вечерам. Матильда наливалась жизнью и округлялась, как созревающий виноград.

Пролетели месяцы. Родилась девочка. Гуэрра назвали ее Марией в честь покойной матери Матильды. Улыбки не сходили с их лиц. Бабушка Тереза не могла нарадоваться на внучку и все говорила Матильде, как тяжело было в доме без второй хозяйки, а теперь подрастает и третья. Но едва в кухню входил сын, она поджимала губы и замолкала.

Спустя два года в детской поставили вторую кроватку. Сын Антонио пошел в отца: родился крупным, и его назвали Леон – то есть лев. Уж этот мальчик точно должен был вырасти великаном, так считали все. Обоих маленьких Гуэрра без памяти любили бабушка, дедушка и тети, все соседи – и больше всех, конечно, Антонио с Матильдой. Глядя на черноволосых карапузов с глазами матери, резвящихся в виноградниках отца, Антонио думал все ту же мысль, что не отпускала его с памятной ночи в саду: небеса послали ему прощение за грехи.

Так в чем же была вторая беда, если Антонио был счастлив? Вторая беда была в том, что пришла третья. Это может звучать безумно, но кто знает о безумии достаточно, чтобы судить наверняка? Я расскажу вам.

Третья беда не была неожиданной, но все же к ней никто оказался не готов.

В деревне заговорили, что старый Жакомо нашел доказательства причастности дона Франко к убийству его семьи и готов обратиться в полицию на материке. Говорили, будто в тот день в его доме ночевал кузен, который, увидев учиненную в доме резню, тайком вылез через сад, всю ночь пробирался по дорогам и холмам, а потом сбежал обратно на материк. Будто бы все эти годы Жакомо вел с ним переписку и только сейчас уговорил дать показания суду – аргументируя тем, что суд в Баккарато теперь не подконтролен дону, а добросовестно управляется муниципалитетом Фернуччи. А также, что под защитой Гуэрра и его друзей ему нечего опасаться в Баккарато.

Откуда пошли эти слухи? Как немой Жакомо рассказал о своих планах всей деревне? Просочились ли эти сведения из почты или муниципалитета? Никто уже не узнает. Только не прошло и недели с появления этих новостей, как Жакомо нашли мертвым в собственной постели. Ни ран, ни яда. Старик просто задохнулся во сне.

Антонио думал о длинных стальных пальцах Прозектора и о его угольно-черном взгляде. Страх кипел в его душе и превращался в гнев. Договор был нарушен. Мужчины Баккарато достали оружие.

В соседних деревнях «падали со скал» люди дона Франко. Антонио Гуэрра пылал звериным бешенством. Благодаря своей репутации он легко выяснял у селян, кто из местных принадлежит к «друзьям друзей», и никакая боевая подготовка не могла спасти солдат мафии от его гнева. Двоих он с товарищами расстрелял прямо в машине. Еще троих они нашли поодиночке. Четверых убили в соседней деревне без участия Антонио.

Над тихим краем воцарились кровь и беззаконие. Убийства продолжались целый день, а вечером Гуэрра с четверкой самых верных приехал в особняк дона.

И особняк оказался пуст. Ни прислуги, ни хозяина не осталось в доме. Не было даже Прозектора. Гуэрра в ярости завопил, расколотив о гранитный стол кабинета доску с приколоченным к нему языком Жакомо. Его помощники разливали по комнатам керосин из канистр.

Когда они уезжали, особняк дона Франко уверенно разгорался. Но на душе у Антонио было неспокойно. Его терзали мысли о том, где сейчас может быть дон и его цепной пес с глазами Каина. И он велел Лоренцо гнать быстрее к дому.