Александр Сордо – Рассказы 34. Тебя полюбила мгла (страница 22)

– Это жест моей доброй воли, – с ледяной улыбкой добавил дон Франко. И обратился к Прозектору: – Друг мой, проводи господина Гуэрра. Видишь, он не в себе. Как бы не наделал глупостей.

Не меняясь в лице, Прозектор медленно кивнул. Шаги его гулко раздавались по кабинету, несмотря на мягкий ковер.

– Ты же не думал, что останешься безнаказанным? – прошептал Прозектор, нависнув над Антонио. – Вздумаешь делать глупости – умрешь последним. Глядя на тела всей остальной своей семьи.

Таким сырым, могильным холодом веяло от этого голоса, что Антонио понял: так и будет. Капля пота катилась вдоль позвоночника, а едкая слеза проскользнула вдоль носа. В горле застрял густой ужас, душу сковала боль.

«Он знал, что я откажусь», – стучало набатом в голове.

Ему впервые в жизни было по-настоящему страшно.

Когда их довезли до деревни, мертвое молчание царило над ней. Прозектор не стал помогать выгружать трупы. Молча смотрел своими черными глазами, как Антонио, беззвучно плача, вытаскивает из кузова пропитанные кровью мешки, словно набитые костяной требухой.

В этих же мешках братьев и хоронили. Тела их были настолько изувечены и переломаны, что ни о каких попытках положить их нарядными в гробы не могло быть речи.

Тереза с того дня не разговаривала с последним сыном. Слезы вымыли ее глаза, и зрение ее стало слабеть. Седина, едва намечавшаяся, разгорелась, как белый пожар. Через полгода она превратилась в старуху. И хотя она до смерти исправно работала в виноградниках и хлопотала по хозяйству, в ее жизни до поры не осталось места для любви – все вытеснила скорбь.

Вдовы братьев тоже долго молчали и уводили от Антонио племянников. Хотя он и помогал им в меру сил с того проклятого дня, тяжесть в сердцах этих женщин осталась навсегда. Спустя годы они нашли в душе силы простить его, но случилось это очень и очень нескоро.

Отец скорбел не меньше, но все-таки не мог винить сына за произошедшее. На похоронах братьев Гуэрра собралась вся деревня. Их провожали как героев.

Хотя все село сочувствовало матери, люди благодарили Антонио и его покойных братьев за то, что теперь Баккарато не будет так стонать под гнетом мафии. Но веры в слово дона было немного, и несколько взрослых мужчин, имевших в доме оружие, подошли к младшему Гуэрра и предложили свою помощь в поддержании порядка на родной земле. Антонио, постаревший в тот день на десяток лет, молча кивал им и жал мозолистые руки. Глаза его были сухи – все слезы он выплакал еще в грузовике под страшным взглядом Прозектора.

Время шло, и жители Баккарато с удивлением обнаруживали, что дон сдержал слово. Спустя полгода несколько семей осмелились завести коров. Ехать за ними пришлось далеко на север острова, но животные стойко перенесли дорогу, а спустя неделю оказалось, что им и правда ничто не грозит. Боевики дона не приходили. Баккарато было в безопасности.

Это местечко стало островком спокойствия, виноградным раем на засушливых склонах сицилийских холмов. Друзей Антонио, старых и новых, пожимавших ему руку на похоронах, местные стали за глаза называть Семьей. Но всегда шепотом, ибо Антонио впадал в ярость, слыша об этом.

– В Баккарато нет никаких Семей! – цедил он сквозь зубы. – В Баккарато нет донов. Мы сами по себе.

Говорил он так не только потому, что создание мафиозной ячейки грозило нарушением договора и гневом Франко (и Прозектора – Антонио терял аппетит от одной мысли о нем); ему было противно и ужасно думать, что его назовут так же, как это седоусое чудовище. Что его жизнь и работа будут приносить окружающим не сладость и веселье, а смерть и ужас. И он возделывал виноградники своей семьи, с ненавистью вырубая вокруг дома колючие побеги терновника.

– Зачем? – спрашивал отец, покуривая трубку на крыльце. – Кому он мешает?

– Мне, – сплевывал Антонио в траву и перехватывал топор. – Мне мешает.

Когда стало ясно, что в Баккарато можно держать коров, жители деревни стали не только приносить подарки молодому Гуэрра, но и приходить к нему за советом. Он благодарил, принимал почести с вежливой улыбкой, помогал советом.

К Антонио Гуэрра приводили неразумных сыновей, неразлучных с кувшином, и детей, не желавших помогать отцам по работе в саду. На некоторых действовал один только взгляд его пронзительных синих глаз. Иным требовалась длительная беседа. Один юнец по имени Лоренцо, слишком любивший прикладываться к вину, дерзко бросил Антонио вызов:

– Если перепьешь меня, то я тебя послушаюсь.

Они весь вечер сидели за столом у Гуэрра и пили вино из погребов, заедая свежими апельсинами. Когда у Лоренцо заскрипела эмаль зубов от кислых фруктов и терпкого вина, а глаза запетляли по сторонам, Антонио встал и схватил его за шиворот.

– Пойдем, – сказал он. – Поглядим на луну.

Еле переступая ногами, Лоренцо побрел за хозяином. Тропа в его глазах шаталась, ноги шли куда попало, и он несколько раз встретил землю виском. Они вышли к утесу, на котором сидел старый Жакомо.

Лоренцо вырвало. Он полз по траве, размазывая рвоту рукавами. Антонио придерживал его за рубаху и глядел на сидящего на лавочке старика.

– И тебя они тоже заткнули, Жакомо? – прошептал он.

Старик печально нахмурился и отвел слезящиеся глаза. Луна осветила оливковый сад, посеребрив узор листвы. Жакомо медленно встал и пошел по тропе вниз, к своему дому. За ним ушел и ветер, гоняя по тропе сухие листья. Антонио дернул Лоренцо за ворот и потащил наверх, к дому его родителей.

На середине пути мужчины опорожнили кувшин. Лоренцо повис безвольным мешком на спине Антонио, а тот, стиснув зубы, тащил его по тропе к дому. Пот катился по лбу, глаза щипало, и трезвость возвращалась в разум Антонио. Он нес свою ненависть вместе с пьяным телом вверх по холмам и проклинал себя и свою поганую гордость.

Дотащив юнца до родительского дома, Антонио умылся холодной водой и стал спускаться обратно.

Лоренцо с того дня не прикладывался к кувшину.

Вторая беда пришла откуда не ждали. На мягких лапах она подкрадывалась к дому семейства, и издалека никто не мог ее узреть. Я не назвал бы ее бедой, если бы не знал, чем все обернулось в конце концов…

Пережив одну беду, Антонио оказался совершенно беззащитен перед второй. Но его нельзя за это винить. Ведь разве кто-то из нас не беззащитен перед любовью?

А было так. Антонио поехал в соседнюю деревню Айдоне продавать вино. Местный плотник по фамилии Бонфанте готовился к женитьбе сына и по советам родственников, бывавших в Баккарато, заказал у семьи Гуэрра два бочонка вина. Когда Антонио приехал с грузом, плотник добродушно смеялся в усы, сыпал шутками, помогая ему складировать вино в амбаре, а затем позвал в дом, пообещав накормить отменным обедом.

Мужчины сели за трапезу – жених, Бонфанте-младший, мастерил у кого-то из соседей новый замок, поэтому его за столом не было, – хозяйка принесла большую миску апельсинов из сада. Хозяйкой этой была дочь плотника Матильда – черноволосая смуглянка с мягкими очертаниями скул, оливковыми глазами и грацией кошки. Антонио ровным голосом поздоровался с ней, вежливо улыбнулся и отправил в рот следующую ложку мясного рагу с томатами.

Здесь, на Сицилии, подобное происходит нередко. Не раз уже было сказано мудрыми людьми: когда ударило громом, спасения нет. Пожилые люди, видавшие на своем веку немало громом пораженных, такие вещи понимают сразу. Плотник помолчал, прервав беседу, пока дочь не ушла обратно в сад. Потом почесал лоб и вздохнул.

– Значит, скоро мне потребуется еще два бочонка? – улыбнулся он.

Антонио открыл рот, но ничего не сказал. Отхлебнул вина и посмотрел в глаза Бонфанте-отцу.

– Давайте не будем торопиться. Я ведь совершенно не знаю…

– Я знаю. Знаю, как это бывает, сынок. Отправляйся домой, думай о работе. Но поверь мне, ни о чем ты думать больше не сможешь, я вижу это по твоим глазам. Она все еще в них отражается. – Он рассмеялся и стал нарезать апельсин. – Она брызжет из них, как раскаленное масло со сковороды, того и гляди обожжет.

Антонио улыбнулся старику в ответ. Улыбка его была грустной и задумчивой.

– Извините, – уронил он, уткнувшись в дымящуюся миску.

– Я скажу тебе так. Свадьба сына ровно через неделю. Вот в этот же час. – Плотник постучал пальцем по столу, будто тот показывал время. – Будешь дорогим гостем. Вино вашей семьи прекрасно, и я хочу отблагодарить тебя. А пока посмотри сам, что станет происходить у тебя в душе.

Вернувшись домой из Айдоне, Антонио обнаружил, что старик Бонфанте был прав. Ничто другое, кроме нежно-зеленых глаз Матильды, ее осанки и поступи, ее розовых губ и высокой шеи, не занимало больше его мысли. Утром он просыпался, думая о ней, и вечером пытался уснуть, но проваливался в сон лишь перед рассветом, и снова видел там Матильду.

По прошествии недели он все же приехал в Айдоне на свадьбу к Бонфанте. С собой он взял цветы и две бутылки лучшего выдержанного вина из погребов. Он вручил их новобрачным, повелев выпить одну в тот же день, чтобы узнать сладкий вкус страсти, а вторую – через десять лет, чтобы узнать бархатный вкус нежности, когда этому вину будет больше лет, чем сейчас молодым.

Подарок был принят с восторгом. Бонфанте-отец растрогался, обнимал Антонио, заливая его парадный жилет хмельными слезами. Гости с удивлением глядели на новое лицо, но вскоре волна шепотков пробежалась по толпе гостей, и спустя час каждый знал, что это за человек и чем известен в соседней деревне.