Александр Сордо – Рассказы 34. Тебя полюбила мгла (страница 17)
– Сам знаю. Ты давай-ка иди во двор, жди Кретовых. Вон выход слева, не промахнешься. А я пойду еще Костю посмотрю. Ну, давай, давай, не мешайся! Братцев встретишь – сразу ко мне, ясно? И дверь не закрывай, хоть светлее будет.
Марат Петрович кивнул, заспешил к выходу, быстро скрылся во мраке. Но потока лунного света Родин не дождался: сначала слева кто-то ругнулся, а потом послышался дрожащий голос Марата:
– Аркадьич, а дверь-то где?
Чертыхнувшись про себя и обматерив на чем свет стоит глупого мужичка, староста развернулся и посветил в сторону выхода.
Петрович растерянно стоял неподалеку, переминаясь с ноги на ногу на придверном коврике. Коврик был, но вот самой двери не было. Вместо нее Родин увидел выкрашенную в синий цвет стену. Такую же, как и все остальные в доме.
Окна, через которые прошлым утром староста ничего не смог рассмотреть (мешали занавески), тоже пропали, слились со стеной. Ни щелочки нигде, оттого и темнота.
– Так, Маратик, за мной. Далеко не отходи. Пойдем-ка комнаты проверим.
Родин и сам не понимал, как до сих пор не поехал крышей. Все происходившее не укладывалось ни в какие рамки, а становилось только хуже. Но мозг соображал ясно – это даже немного пугало.
В комнатах ничего не изменилось, не считая, конечно, окон – их не было и тут. Родин даже руками все ощупал – нет, их не заколотили снаружи, их словно никогда и не прорубали, а построили дом прямо так.
Ни окон, ни дверей, полна горница людей. Вот это вот прямо про них сейчас.
От Арсеньева тоже ни следа. Родину жаль было мужика, но он понимал, что ничем помочь все равно не сможет. Самим бы выбраться. А вдруг он вообще во дворе остался? И теперь их ищет?
– Пошли обратно на второй. Там-то окно было, – скомандовал Петровичу.
Ступни опять прошагали по бордовой луже, запачкали ступеньки. Поднявшись немного вверх, Родин неожиданно уперся носом в стену. Сзади в спину толкнулся Петрович, заворчал.
– Ну, что там еще?
– Да ничего. Пролет закончился.
– Какой, к бесам, пролет?! Лестница прямая!
– Была прямая, а теперь, походу, нет.
Ступени и правда выходили на мелкую площадку, а затем резко поворачивали в другую сторону. Обычный лестничный пролет, вот только еще пару минут назад его тут не было.
Родин стиснул зубы. Разум будто бы наполовину отключился, холодно обрабатывал информацию, не ждал отклика от чувств. И только это позволяло старосте не броситься тут же на стену, пытаясь голыми руками разломать доски, лишь бы только снова увидеть лунный свет.
Сказал только:
– Пойдем.
За первым пролетом нашелся второй, а за ним и третий. Марат Петрович нервно скулил позади, но Родин упрямо шел вверх, крепко сжав в руке фонарик.
На пролете восьмом или девятом лестница все-таки закончилась. Староста ожидал увидеть все, что угодно, но даже растерялся, когда понял, что перед ним коридор второго этажа, куда они и шли. Только вот он немного изменился – ну конечно, пропало окно.
– Сейчас отдышусь, и пойдем по комнатам шарить. Найдем чего потяжелее и будем доски ломать. Достало это все.
Марат Петрович прислонился к стене и шумно сопел. Его лицо в свете фонаря было похоже на гипсовую маску.
– Давай, – бросил он коротко.
Чуть отдохнув, Родин ввалился в ближайшую комнату. Быстро огляделся, но сразу ничего увесистого не приметил.
– Плохо, что фонарь у нас один. Сейчас бы в разных комнатах искали. Посвети мне, что ли?
Петрович не ответил. Родин обернулся ко входу в комнату, но разглядел только пустой проем.
– Маратик, ты чего там?
Холодея нутром, староста выглянул в коридор. Марат Петрович исчез.
– Да мать же твою! Марат! Марат! – Голос от крика сорвался, из груди вырвался кашель.
Дом ответил тишиной. А через мгновение где-то снизу прорезался вопль.
Родин уже ни о чем не думал, тело действовало само. Рванувшись с места, он помчался вниз по лестнице, готовясь пробегать один пролет за другим, но вдруг сразу же оказался на первом этаже, прошлепал по кровяной луже. В глаза прыснуло светом – он сочился из-под дверцы, ведущей в подвал.
– Да пошло оно все! – рявкнул Родин в сердцах.
Дверца легко откинулась, свет вышиб слезу – фонарик пришлось выключить. В уши впился мощный, тяжелый гул – Родин вспомнил, как когда-то давно был в городе и заходил к приятелю на телефонную станцию. Аппаратура там нестерпимо гудела, и вот сейчас он испытывал что-то похожее, только этот гул, помимо прочего, не только раздражал, но еще и переворачивал все внутри.
Подвал тоже изменился неузнаваемо. Повсюду стояли металлические столы со странными приборами, дисплеями, батареями – все аккуратно связывали витые шнуры проводков. На потолке сияли лампы дневного света, но уж больно ярко, не должны они так светить. Впрочем, это все, хоть и поражало, но почти не привлекло внимания Родина. Он уставился, прирос взглядом к дальней стене.
Из нее, наполовину скрывшись в бетоне, в метре над полом, торчал Максим Карасев. Точнее – то, что от него осталось.
Вместо правой руки у Максима висела окровавленная культя, обрубленная примерно у локтя. Ноги частично пропадали в стене, точно Карасев согнул их и теперь стоял на коленях. Одежда вся разорвана, левая рука в бетоне полностью. Лицо покраснело, глаза выпучились неестественно, вылезая из орбит. По подбородку струилась кровь, заливая тело и пол.
Глазные яблоки слепо шарили по комнате, пока не остановились на Родине. Старосте захотелось упасть и закрыть голову руками.
– Слава…
Карасев прошелся по губам сухим языком, сглотнул. Повторил снова:
– Слава.
Родин дрожал всем телом, но ноги сами понесли его туда, где висел изуродованный человек. Остановился рядом, выжал из себя:
– Максимушка, кто же тебя так?
Карасев не мог двигать головой, скосил глаза вниз, на Родина. Слова явно давались ему с трудом.
– Слава… У нас получилось, Слава. Слышишь?
Максим закашлялся, изо рта вылетел комок кровавой пены.
– Все получилось. А я оплошал. Аня… Ее нет больше. Только об этом жалею.
Родин не мог оторвать взгляда от кошмарного зрелища. Услышал свой голос словно со стороны:
– Максимушка, я не Слава. Василий Аркадьевич я. Родин. Помнишь? Скажи, кто тебя? Чем помочь-то, господи боже?
– Не поможешь уже. Да и бог с ним. Ты только запиши все. Все собери. Это же… Это же…
Карасев опять захлебнулся в кашле, внутри него жутко забулькало, засвистело. Заговорить он смог не сразу.
– Такого никто не видел еще, Слава. Ты только запиши. А я… Про меня не забудь, пусть знают.
С Василь Аркадьича словно спало оцепенение. Надо что-то делать, надо как-то помочь! Но как? У самого в голове все плавало в тумане, тонуло в гуле и яркости ламп. Но ведь надо…
Родин судорожно принялся шарить по столам, сбрасывать на пол приборы, какие-то бумаги, ручки. Он и сам не осознавал, что именно ищет, но все равно искал, ибо бездействие было невыносимо. Карасев слабо стонал и отплевывался красным.
Взор зацепился за какие-то карточки с фотографиями. На одной из них Родин неожиданно узнал самого себя, только помладше как будто – впрочем, сразу не скажешь, фото мелкое, как на паспорт. Не задумываясь, староста пихнул карточку в карман – нет времени ее разглядывать, потом разберемся.
По лесенке в подвал кубарем скатился Арсеньев. Он дико таращил глаза, с оттягом хлестал себя ладонями по щекам и орал что есть мочи. Его крик бил по барабанным перепонкам, скрывая даже мерзкий гул. Родин дернулся к нему, но споткнулся на ходу о прибор, который сам же недавно скинул, и растянулся на холодном бетоне. Поднялся из последних сил, побрел к Арсеньеву, схватил того за плечи.
– Костя! Костя! – закричал прямо в ухо.
Арсеньев перестал орать, тупо уставился на старосту залитым ужасом взглядом. Родин потянул его за собой, затараторил, сам почти не понимая, что говорит:
– Пойдем со мной, Костя, пойдем, надо уходить, мы тут ничем не поможем, но уходить надо, надо, пошли, родимый, давай же!
Костя мелко закивал, понял. Вместе поднялись по ступенькам, вывалились на первый этаж. Родин собирался уже включить фонарик, но в доме и так стало светло – впереди голубоватым прямоугольником выделялось окошко.
Может, там была и дверь, но Родин схватился взглядом только за одну деталь и больше ее уже не выпускал, не видел вокруг ни стен, ни дверей, а только одно-единственное окно.
Толкнув вперед, к свету, Арсеньева и рявкнув ему на ухо спасительное слово «окно», староста галопом помчался к цели, не разбирая дороги.
Размышлять о том, стоит ли открыть створки или лучше выбить стекло, времени не было. Поэтому Родин просто зажмурился и в прыжке врезался плечом в последнюю преграду.