Александр Сордо – Рассказы 34. Тебя полюбила мгла (страница 16)
– Миша Бурнос… Бурнасов! Мы с папой к вам приходили сегодня.
Родин чертыхнулся. Ну точно, голос детский. Вроде и правда Мишка, хотя чего тут гадать. На бандита не похож.
Наскоро одевшись и сунув ступни в тапки, Василь Аркадьич потопал к двери. Повозился с замками, уронил ключи пару раз, а когда справился – внутрь заполз теплый воздух со двора.
На крыльце на самом деле ждал Мишка – мял в руках рубашку и чуть ли не плакал. Родин не к месту подумал, что пацан странно не похож ни на мать, ни на отца – вообще черты другие, белобрысый, высокий. Маринка, что ль, нагуляла где?
«Ой не о том ты думаешь, дурень, не о том», – пронеслось в голове.
– Что стряслось-то? – сказал Родин вслух.
Мишка всхлипнул.
– Там у Карасевых опять дом орет и светится. А папа с мамой в крови все и меня не слышат. Помогите!
Луч фонарика полз по дороге, иногда тыкаясь в стороны – можно было, пожалуй, и вовсе без света добежать, тут дорога прямая и идти всего ничего, – но как-то боязно.
Родин несся к дому Карасевых быстрым шагом, чуть ли не вприпрыжку. Мальца спровадил сразу же – отправил поднимать старую компанию: Арсеньева, Марата Петровича, братцев Кретовых. Авось кто и притопает, не поленится, хотя Родин в этом, признаться, сомневался. Они и так за день находились, устали как собаки, а тут еще ночью куда-то переться?
То, что Мишка не врал, Родин понял почти сразу – стоило только чуть поднять голову и посмотреть в темное ночное небо. Там, в районе крайних домов, явно что-то сверкало, точно громадным прожектором светили вверх. А теперь, когда до карасевской хаты оставалось всего шагов двести, можно было и фонарик выключать – и так все видно. Даже край леса высветило так, что там хоть дискотеку проводи.
Первым делом забежал к Бурнасовым – вдруг действительно помощь требуется. Правда, чем помочь, если реально беда, Родин все равно не представлял. Врачей у них в селе не имелось, разве что скорую вызвать, но, когда она доедет, полсела уже помрет. Причем даже те, кто не болел.
У Бурнасовых все оказалось не так плохо: Витька и Маринка вроде очухались, хотя опять кровью из носа изошли, Софью Матвеевну и деда Нестора нашатыркой откачали, но без особых усилий, а Андрейка перепугался только, хлопал растерянными глазенками.
Пока возился с бедовым семейством, прибежал Марат Петрович – заспанный, злой, но у Родина на душе все одно сразу потеплело. Все же ответственные люди в Никонорово, славные, своих не бросают.
– Да я ж тебя знаю, Василь Аркадьич, – ответил на немой вопрос Петрович, – если не прибежать, так ты ж все равно как пиявка вцепишься потом, не отвяжешься.
– А меня так в детстве и звали – Славка-пия… – тут Родин запнулся и помотал головой, словно прогоняя морок. – Чего несу уже сам не понимаю. Этот свет последние мозги вышиб.
К изумлению старосты, минут через пять тяжелым шагом притащился Арсеньев, а сразу за ним оба Кретовых и утомившийся от забегов по домам Мишка. Малого отправили к своим, а сами всей гурьбой высыпали на двор перед домом Карасевых.
– Че делать-то будем, Аркадьич? – пробасил Арсеньев, сплюнул на землю. – Давай, командуй, зря, что ли, тащились.
Родин поскреб в затылке – соображалось неважно.
– Да не хочется внутрь лезть, вон как Витьку с семейством приплющило, а они ведь даже к дому не подходили. Короче, мы так поступим. Олег, Никита – идите-ка к Бурнасовым, собирайте их и ведите ко мне в хату. Нечего им тут страдать, пусть у меня пока перекантуются. Поможете там с дедом, с малыми. Я дверь не запирал, пусть устраиваются. А как проводите – обратно бегом, понятно?
– Да чего тут непонятного, – пробурчал один из Кретовых, кажется, Олег. Или Никита. Кто их разбирает вообще?
– Ну и лады. А мы с Маратом и Костей пока тут посидим, понаблюдаем.
Так и решили. Кретовы убежали к Бурнасовым, а скоро выползли вместе с Витькой и компанией. Витька порывался остаться с ними, но Родин на него шикнул – не хватало еще, чтобы он в обморок брякнулся, пусть лучше за своими приглядывает.
Оставшись втроем, Родин, Арсеньев и Марат Петрович расселись на траве, укрывшись от света за сараем. Староста уткнулся взглядом в землю – мысли в голове перемешались, в сознание лезла всякая чушь. То, о чем он размышлял накануне вечером, все никак не хотело уходить и забываться.
– Слушай, Марат, – наконец подал он голос. – Ты же у нас старожил, все про всех знаешь.
– Ну?
– Гну! Чего про Карасевых скажешь? Кто, откуда?
– Ты чего, Аркадьич, тебе ли спрашивать? Это ты у нас в каждой бочке затычка.
– А ну не дерзить! Я тебя серьезно спрашиваю – чего про них знаешь?
Марат Петрович переглянулся с Арсеньевым, пожал плечами.
– Да чего тут знать? Ну, Максим там в каком-то НИИ работал раньше, потом на пенсию вышел. Наташка детей учила в школе, физичка, вроде бы. Жили тут, на «Жигуленке» разъезжали. Вон он стоит.
– И все?
– А че еще-то?
– Ты с ними разговаривал хоть иногда, Марат?
– Да это… Да бывало, по-любому. Но так сразу и не вспомню.
– Ну, а ты. – Родин повернулся к Арсеньеву. – Ты чего скажешь?
– Да я вообще на другом конце села живу! Я их видел-то пару раз.
– За столько лет?
– Ну… Так уж получилось.
– Понятно все с вами.
На самом деле Родин уже ничего не понимал. Еще вчера эта мысль гуляла у него где-то на краю подсознания, но никак не получалось ее поймать, рассмотреть поближе, обдумать хорошенько. А вот теперь словно что-то щелкнуло.
Марат Петрович прав. Затычка в каждой бочке – ну, ведь так и есть, обижайся или нет. Он же Никонорово изучил до последней песчинки, пересчитал каждую иголочку на опушке леса. И что знал про Карасевых? Он работал в НИИ, ага, она – учитель. Есть машина, мелькали тут порой, и вроде бы он, староста, общался с ними иногда, было такое чувство, но вот ни одного конкретного разговора припомнить не выходило. Это как же так?
Крепко задумавшись, Родин не сразу заметил, что потихоньку куда-то проваливается, соскальзывает в огромное, пустое и светлое. В глазах затуманилось, поплыло, рядом на траву бухнулся Марат Петрович. Арсеньев глупо таращил глаза и пытался проморгаться, но его тоже заметно шатало. Родин хотел было подняться, да ноги не удержали – свалился комом прямо рядом с Петровичем, больно приложился плечом о стенку сарая.
Кроме слепящего белого света он больше ничего не видел.
6.Ogne viltà convien che qui sia morta[6]
Кто-то сильно ткнул в плечо, схватил за рубаху, затряс. У Родина клацнули зубы – чуть язык не прикусил. Хотя странно – во рту и так стоял вкус крови.
Свет пропал, теперь перед взором старосты маячила встревоженная рожа Марата Петровича.
– Аркадьич! Аркадьич, черт бы тебя побрал! Живой, нет?
Родин отмахнулся, потер веки пальцами.
– Да живой я! Не видно, что ли? Чем это нас так приложило?
– Не знаю, чем приложило, но мне другое интереснее. Как мы в дом-то попали?
В дом? Староста наконец-то огляделся – они вдвоем сидели на полу в полутемном коридоре, только луна украдкой заглядывала в окно, разливала синеватый свет. Коридор знакомый – утром тут были, это же карасевский дом! Второй этаж, вон и дверь в комнату, где вилки в стене торчали.
– Что за чушь? А Костя где?
Марат Петрович развел руками:
– Я почем знаю, я сам только очухался. Гляжу – ты тут валяешься.
– Арсеньев! Костя! – заорал Родин – его голос эхом отдался от стен.
Никто не ответил.
– Пошли искать. Не сидеть же тут до утра.
Сначала осмотрели все на втором этаже – Арсеньева не нашли, но здорово опешили, когда ввалились в комнату, где еще прошлым утром застали страшный беспорядок. И если тогда их поразили лампа на полу и мебель, сложенная пирамидкой, то теперь удивились обратному – все в комнате стояло на своих местах, где и положено. Даже выключатель переехал на обычное место.
– Пойдем-ка отсюда, Аркадьич. Не по себе мне что-то, – признался Марат, выглядывая из-за спины Родина.
Спорить не тянуло.
Когда подошли к лестнице, то не сразу решились спускаться. Внизу царил мрак, кромешный в самой его крайности. Хотя окон на первом этаже тоже хватало.
Родин достал из кармана штанов фонарик, включил, кивнул Петровичу: мол, пойдем, и не такое видали.
Как только миновали последнюю ступеньку, под ногами влажно захлюпало. Луч фонарика опустился вниз, на пол, выхватывая из темноты здоровую красную лужу.
– Ведь не было ее утром, – зашептал Петрович, схватив Родина за локоть. – Была кровища, но не тут. Да и высохла бы уже!