Александр Сордо – Рассказы 31. Шёпот в ночи (страница 29)

Нахлынули воспоминания об отце и школе. Обычно не было криков. Были нотации. Чугунная рука, лежащая на плече, давящий на уши бас. Батя повышал голос, отчитывая Артема, но не переходил на крик. Он скорее рычал или гудел, и голос его хрипло постукивал, как изношенный мотор.

А еще были оплеухи. Короткие, но болезненные. До слез, но не до шишек. Стоило принести домой тройку. Стоило испачкать новую куртку – мать все отстирывала, но «парня надо научить ценить чужой труд».

Папка не просто считал каждую копейку – он считал, что ему все вокруг должны.

…Артем представил мать, сидящую у тела. Как она держит за руку покойника – такого тихого и безобидного теперь.

– Мам, тише. Я буду рядом, – выдавил Артем, с силой сглатывая ком в горле. – Я завтра приеду. Обещаю.

Знакомое чувство, будто зубы от сильного удара взрезают щеку, а рот наполняется кровью из раны. Мягкие лохмотья гладкой внутренней стороны щеки – Артема успокаивало зализывать их в детстве. Ощупывать языком неровные края рваных ран во рту. Он мог по несколько минут подряд сидеть, двигая челюстью, точно жевал жвачку. Только вместо жвачки были упругие рыхлые комки откушенной плоти.

Сейчас комков не было: по лицу Артема никто не бил. Но вкус крови, раздражающий горло, зачаровывал, как в детстве, своей отвратной притягательностью. Артем взглянул на стакан: на стекле остались багровые разводы.

Майка прилипла к спине, сердце заколотилось. Снова смех… Откуда? Артем еще раз осмотрел верхние полки – они были пусты.

– Галлюцинации… – выдохнул он. – Нет-нет, это же сон. Я лег на полку и уснул почти сразу, мне просто это снится…

Он ущипнул себя. Не помогло. Стукнул рукой о стол. Сильнее. Сильнее!

Вскрикнул, когда ушиб кулак. Выругался. Потирая больную руку, кинулся к двери купе – заперто. Щелкнул замком, подергал ручку. Дернул сильнее.

Заперто.

– Заклинило… – Голос его сорвался.

Волна слабости прокатилась по ногам, дыхание перехватило. Точно воздух стал густым и затхлым. Забытое чувство удушья сжало горло, сверкнуло паникой в мозжечке.

Заперт…

Он пнул поганую деревяшку, потом еще раз, еще, еще. Дверца дребезжала, Артем кричал и стучал ладонью по стенке. Потом прислушался. Никто не реагировал. Не шел на помощь, не называл его пьяным придурком, не стучал с другой стороны.

Но тише… Артем прилип ухом к двери, чувствуя, как мелко трясет его проснувшийся под сердцем слепой ужас. Из вагонного коридора доносились шаги. С трудом различимые за стуком колес, но все же…

– Эй! Эй-эй! Откройте! Я застрял! Дверь заклинило! – заорал Артем, колотя по несчастной дверце ногой и руками.

Шаги приблизились и затихли около двери. Из коридора послышался смех. Смеялась девочка лет десяти.

– Нет же… – В горле Артема пересохло.

Это должно было оказаться сном. Кошмарным сном. И Артем очень, очень хотел проснуться.

Он попытался выбить дверь ногой. Изо всех сил пнув зеркало, Артем взвыл: оно даже не дрогнуло, точно было каменным монолитом, а ушибленная пятка заныла и запульсировала болью.

Артем поднял взгляд. Перегородки купе уходили вверх, потолок терялся в вышине, отблески света слабели и гасли под весом сдавивших его стен. Где-то высоко вверху едва светила тихая лампа, все отдаляясь и отдаляясь.

Невидимая рука точно впилась пальцами в солнечное сплетение и сжала. Перехватило дыхание от падения с высоты, от уходящих в бесконечность стен, от неминуемой гибели и боли.

Сорванный сиплый крик вырвался из груди Артема. Он упал на пол, снова оказавшись в своем купе, теплом и светлом. Только невидимая девочка хохотала над ним в голос, а от ее презрительного смеха болели уши и сердце.

– Артем, я тебе до конца жизни еду покупать не буду. Учись, черт тебя дери, будешь потом своей башкой себя кормить. Сам. Понял меня? Ладно Ленка: вырастет, замуж, и дело с концом. А ты главным будешь в своей жизни! Тебе никто не поможет, кроме тебя самого, понял?

К удивлению многих, отец был полным трезвенником. Мать говорила, что почти все его сослуживцы спились за пару лет после возвращения. Отец был умнее, был злее их и тверже. Поэтому он выжил там – и поэтому выживал здесь, отравляя своей ядовитой волей всех, с кем соприкасался.

– Я хоронил друзей, – чеканил он, глядя Артему в глаза. – Я людей убивал. Знаешь почему? Потому что хотел, чтобы мои дети нормально жили, вот почему. А вы, гниды неблагодарные…

Понимали они или нет? Да нет, конечно. Откуда шестикласснику знать, как работает голова у сорокалетнего мужика, не нашедшего в жизни ничего, кроме пары давно забытых всеми подвигов? Артем не понимал, как устроен мозг отца, – до самого конца не понимал. Но до самого конца его боялся.

Особенно после того случая.

…Пощечина. Тяжелая, крепкая. Не шлепок пальцами, а мощный тычок пяткой ладони в скулу. Голова мальчишки откинулась на тонкой шее. Он плакал. Ворот рубашки, схваченный большой и сильной рукой, натянулся, впиваясь в горло.

– Олег, остановись! – закричала мать.

– Заткнись, дура! – пророкотал отец. Его взгляд был ледяным и мертвым, как у замороженной рыбы. Он встряхнул Артема, отчего голова у того вновь заболталась, как на шарнире. Что-то хрустнуло в шее. Отец спрашивал механически, почти без вопросительных интонаций: – Где ты был, сученок. Где ты был три часа. Как ты ее потерял.

– Мы… играли в прятки, – бормотал двенадцатилетний Артем, чувствуя, как из носа стекает капля крови. Хотелось слизнуть, но было слишком страшно. – Я искал ее, а потом…

– Олег, хватит, я прошу тебя, ну не винова…

– Тебя спросить забыл! – прошипел папаша сквозь зубы, впечатывая еще одну оплеуху.

Краска залила его лицо, покрылась пятнами плешь, на которой встали дыбом несколько последних волосков. Отчего-то именно эти встопорщившиеся пушинки выглядели так смешно, а тут еще капля щекотнула губу…

Артем непроизвольно хихикнул. И слизнул кровь с губы.

В следующую секунду он понял, что очень зря это сделал.

Перед Артемом в зеркале отражалось его собственное лицо. Испуганное, бледное – но свое. Девочки, преследовавшей его в кошмарах, не было.

– Ты же ушла! – просипел Артем, тыча в зеркало пальцем. Потом осознал, как глупо выглядит, и отвернулся. Ноги все еще дрожали, и Артем опустился на сиденье. Закрыл глаза.

– Почему ты вернулась? Я забыл тебя, вычеркнул. Все в прошлом. Сколько лет тебя не было?! Это все из-за похорон?

Он открыл один глаз и глянул в зеркало. В отражении девочка теребила прядь волос, болтая ногами на сиденье напротив. В купе ее не было.

Артему в некотором смысле повезло. Он всего раз хоронил близкого человека – и это было двадцать лет назад. Но за двадцать лет ничего не изменилось – он все еще жил с мыслью, что похоронил себя.

Гроб, серое небо, скребущий по ушам звук, с которым лопаты втыкаются в землю. И едкий, раздирающий внутренности жар под сердцем. Так странно: на кладбище холодно, и мелкая морось колет ледяными иглами лицо; а внутри – раскаленная клетка, в которой заперто что-то жгучее, горячее, острое. Точно бьющаяся о ребра птица-феникс.

– Я хотел лечь с тобой рядом, – прошептал он, касаясь пальцами зеркала.

– Но ведь не лег, – грустно улыбнулась девочка. – Ладно, не грусти. Это скоро исправится.

– Проблемы со сном остались?

– Да.

– Тебе не удается уснуть? Или ты часто просыпаешься?

– И то, и то.

– Твоя мама говорит, что ты почти перестал есть.

– Наверное.

Психолог – худощавый молодой мужчина в клетчатом пиджаке – делал пометки в блокноте. Артем старался не смотреть. Он глядел на свои руки, лежащие на коленях, теребил заусенцы, ковырял чешуйки слоящихся ногтей. Скорее всего, психолога это раздражало не меньше, чем Артема – шорох карандаша о блокнот.

Воздух искрился от этого раздражения. У Артема зачесалось в затылке, лопатке, ноге и боку. Он терпел, ерзая на мягком кресле, в котором утопало его щуплое тельце.

– Ты похудел с нашей прошлой встречи, – мягко сказал психолог. – Глаза запали. Артем, это вредно – так себя истязать.

– Я не истязаю.

– Но ты выглядишь замученным.

«Тебя спросить забыл!» – вспыхнуло в голове. Артем вздрогнул.

– Что-то не так?

– Н-нет, все хорошо. – Мальчик снова заерзал в кресле. – Я не замученный. Просто… Игорь Евгеньевич, мне тяжело об этом говорить.

– Люди не всегда наказывают себя сознательно. Иногда потеря сна и аппетита связана с внутренними переживаниями, которые человек держит в себе. Например, боль утраты, страх или… чувство вины.

– Нет.

Артем замер, на секунду даже подняв глаза. Его лицо окаменело, стараясь не выдать сожаления, что он бросил это слово так резко.

– В этом нет ничего страшного. – Психолог проникновенно посмотрел на мальчика в ответ, отложив карандаш. – Такое случается у людей, вернувшихся с войны. Когда их товарищи погибают, выжившие чувствуют вину – хотя на деле ни в чем не виноваты. Твой случай похож на…