Александр Сордо – Рассказы 31. Шёпот в ночи (страница 31)

Она была точно недособранная кукла. Его обезьянка, принцесса, девочка, которая так сладко смеялась за минуту до падения, теперь хрипела, вздрагивая переломанными ногами.

– Больно, Темка, – слабо простонала она. На разбитых губах вспух и лопнул кровавый пузырек.

Артем попытался выдернуть ладонь, но хватка сестры была железной.

– Мне больно, Темка… Вот тут…

Сломанной рукой она указала на ногу, согнутую в колене в обратную сторону. Сквозь корку крови на лице сестры блеснул слезящийся серый глаз.

– Поцелуй…

Воздух снова закончился. Купе опять превратилось в тюрьму. Рука Лены приковала Артема, лишив сил. Запертый в вагонном купе наедине с мертвецами прошлого, он вновь рухнул в душный мрак тех детских кошмаров. Он падал и падал в шахту лифта вместо нее, стены схлопывались над ним, давили на ребра. Сердцу снова было тесно, но скребущая замок отмычка теперь открывала совсем другую дверь.

В сердце Артема опять кололась острыми углами проржавевшая клетка, а в клетке больше не было феникса. Под слоем пепла пряталась какая-то мрачная, хмурая птица. То ли кладбищенский ворон, то ли гриф, что выклевывает мертвым глаза. Эта птица иссохла внутри от многолетней голодовки, но теперь подняла голову. Как и сказочные попугаи из детских игр, она тоже умела говорить, но теперь она помнила лишь одно слово:

«Никогда».

Послышался скрип. Артем обернулся. В зеркале открывался гроб.

– Отпусти!

– Поцелуй меня, Темка…

– Пусти меня, прекрати!..

– Болит… вот здесь…

– Перестань! Хватит! Дай мне проснуться!

– …и здесь. Больно.

По перегородкам расползлись трещины. Сиденья облезли, ковер истлел. Из отверстий радиатора под столиком купе стала сочиться затхлая жижа с запахом сырости и плесени. Та подвальная гниль, среди которой остывало переломанное тело сестры.

– Темка, я хочу домой…

– Любимая, тише. – Артем глядел в окровавленное лицо Лены, слыша, как приближаются тяжелые шаги. – Тише, я с тобой, все будет хоро…

– Трус. Убийца. И поганый извращенец, – прорычал над ухом голос, который он надеялся никогда больше не услышать.

Лена замолкла и вдруг разжала пальцы. Но тюрьма никуда не делась. Темная аура злобы нахлынула со спины, зашевелила волосы на затылке. Артема, как всегда, никто не спрашивал. Железные пальцы впились в волосы и рывком развернули голову – в шее что-то хрустнуло.

Землистое лицо отца глядело на него, скалясь широкими желтыми зубами. Плешь сверкала в тускло-желтом свете, а изо рта несло формалином. Папаша скривился, плюнул и впечатал Артема лицом в перегородку.

Когда на злополучном заводе по дороге на крышу Лена оступилась и упала в шахту лифта, Артем даже не успел испугаться за сестру. Первой мыслью было:

«Отец меня убьет!»

Он стоял несколько минут, глядя в зияющую пасть, поглотившую ромашковое платье и выплюнувшую крик. Стоял – и не мог помочь, потому что ослабевшие ноги не держали его. Не осталось нотаций за школьные тройки, тумаков за разбитые стекла и испачканные куртки. Порка за запретные поцелуи показалась далекой и смутной.

Осталось узкое жерло лифтовой шахты и оглушительный визг сестры, срывающийся на хрип. Остался реальный страх лечь в гроб рядом с Леной – страх, заперший рассудок Артема в клетке ни на что не способного тела.

То искристое, яркое чувство разгорающейся жизни, что посетило Артема на вершине ивы, оборвалось внутри, оставив лишь черную птицу с холодным клювом. Птица терзала его, мешая спать, и он ночами падал во тьму, пока не понял, что никто никогда ему не поможет. Ни мать, ни друзья, ни добрый психолог. Оставалось надеяться только на себя. Свою клетку из боли и страха Артем смял и задвинул вглубь сознания, задавив ею черного грифа.

Отпустила вина, стало легче дышать. Он перестал бояться лифтов, чуланов, поездов и самолетов. Да, он так и не смог никого полюбить, жил одиноко, уехал в столицу и зарабатывал много денег своей головой, как и велел отец, который оказался прав. Вся эта жизнь была лишь прогулкой по тюремному двору – и больше ничем. Так продолжалось двадцать лет. Но тюремщик умер, и вместе со свободой на Артема рухнула боль.

Руки мертвеца были тверже стали. Вырваться или увернуться было невозможно. Один удар разбил скулу, второй – выбил остатки воздуха, впечатавшись под дых. Артем глядел в ненавистную рожу сквозь багряную пелену, чувствуя, как накатывает блаженное беспамятство.

Отец бил его точно так же, как тогда, после завода, когда Артем от избытка нервов посмеялся над плешью. Хватал за одежду, швырял из стены в стену, брал за волосы и втыкал лицом в стол. Было больно, но страшнее боли оказалось бессилие. Такое же, как двадцать лет назад.

– Прости меня, Темка, – услышал он тихий голос, прорезавшийся сквозь рев отца и треск перегородок.

– За что? – прохрипел он.

– Тебя надо было наказать, – пролепетала Лена. – Ты убил меня.

– Ч-что…

– Ты убил меня. Если бы ты позвал на помощь, меня можно было бы спасти.

Очередной полет через купе – и Артем понял, что провалился сквозь зеркало. По ту сторону стекла его ждал открытый нараспашку гроб.

– Туда тебе и дорога, падаль трусливая, – выплюнул отец, нависая над ним.

Артем только сейчас заметил, что лицо у него молодое. Не иссохший череп с усыпанной пятнами лысиной, а всё та же железная маска, багровеющая от ярости. Даже остатки волос сохранились на висках.

Крышка гроба захлопнулась. И вот тогда стало по-настоящему нечем дышать.

– Лена. Лена, ты слышишь меня?

Молчание. Гнетущая тишина – даже поезд исчез, затих стук колес.

– Лена, это был не я.

Мягкая обивка заглушала голос. Воздух становился тяжелым, грудь болела от напряжения.

– Я тебя не убивал!

Каждый вдох давался с усилием, как после бега. В мозгу защекотало, сигнализируя о нехватке кислорода. Настоящей, не выдуманной.

– Ты все же чувствовал вину? – прошептала она на ухо.

– А почему, как думаешь… я не мог спать?.. – Слезы катились по вискам, затекая в уши. Грудь жгло огнем, тупой спазм сжимал легкие, кружилась голова. – Но убил тебя он… Ты не видела… как он ме… ил… я бо… ся. … ялся…

Оставалась минута-другая – говорить уже было невозможно, а на грудь точно положили камень. «Вот и конец, – подумал Артем. – Даже объясниться не успел».

Тогда удушливую тишину опять всколыхнул голос Лены:

– Еще есть время. Попробуй.

«Ты слышишь?!»

– Я слышу, Темка. Расскажи мне, почему ты стоял и смотрел. Я очень хочу знать.

Артем боролся со спазмами и хватал ртом пустой, бесполезный воздух. Сквозь шум крови в ушах он начал мысленно говорить:

«Я слишком боялся. Хотел сбежать, покинуть город. Мы бы пропали оба, тебя бы потом нашли, а меня – нет. И я бы остался жив.

Меня парализовало. Я боролся со страхом, теряя время. И хотя в конце концов победил – было слишком поздно. Папаша оказался прав в одном – я действительно поганый трус. Но не убийца.

Он сам был убийцей. Ведь это он поселил во мне этот страх. Ты была маленькой, на тебе он никогда не срывал злость. Только на мне и матери. Я старался тебя оберегать. Уводил на прогулки, когда они ссорились, – даже тогда, на эту иву… Я не зря его боялся. После твоей смерти он совсем двинулся. Нет, не убил меня, но измордовал по-взрослому, перегородка в носу срослась неровно.

Мать боялась отца не меньше, чем я. Потом она рассказывала мне, что раньше знала его другим. Ждала его с войны, а он вернулся не тем человеком. Темным, страшным, жестоким. У него были планы на эту жизнь, на нее и на их детей, и уйти она не могла. Боялась того же. Что он убьет ее.

Не знаю, почему она осталась, когда я уехал. Она ухаживала за ним и потом, когда у него открылся рак поджелудочной. Он должен был умереть через год, но процарапался еще десять – на чистой желчи. Она старела на глазах, а он будто питался ею, продолжал жить сам и отравлять ей жизнь. Зачем ему это было?

У меня все было просто, Лена. Тебя я любил, а его – ненавидел. После того дня я не повзрослел ни на день. Все тот же мальчишка, влюбленный в сестру и напуганный отцом-тираном. Сегодня я собирался по-настоящему его похоронить, но понял, что не знаю, как быть дальше.

Наверное, мне можно простить, что я был трусом в детстве. Но то, что я им остался до сих пор, – никогда. Я готов умереть сейчас, потому что стоило быть к этому готовым двадцать лет назад.

Прости меня».

Крышка открылась. Воздух хлынул, оглушив прохладой – пусть и с примесью подвальной вони. В легких зудело, в глазах запылали фейерверки. Артем едва успел осознать, что произошло – его опрокинуло и выбросило через зеркало обратно в купе.

Поднимаясь с пола и хлопая ртом, как рыба, Артем увидел Лену и отца. Папаша вжимался в стену, выпучив от ужаса глаза. Сестра стояла перед ним, погрузив руку куда-то в левую часть его живота. «Поджелудочная», – мелькнуло в голове Артема.

Лена шевельнула рукой – отец закричал, заколотился в конвульсиях. Она дернула снова – новый крик ударил по ушам. Лицо отца стремительно старело, седели и выпадали волосы, ссыхались щеки и желтела кожа. Спустя минуту по стене распластался тощий труп, высосанный до оболочки, – такой же, каким представлялся Артему в гробу.

Сестра же, напротив, наливалась жизнью. Срастались на глазах сломанные кости, светлела кожа, страдание ушло из серых глаз, осталась лишь колючая решимость, чуждая детскому взгляду.