Александр Соловьев – ИГРА ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ (страница 4)

Он начал получать стипендию со второго курса. Размер её был выше, чем у остальных — и это его смущало. Он не любил привилегий, не любил выделяться. И поэтому два раза в год — в начале учебного года и в конце — он собирал всех парней своего потока, всех из параллельных групп, и угощал их пивом. Это был его способ уравнять себя с другими, раствориться в общем круге, не быть «особенным». И именно тогда он познакомился с двумя людьми, которые останутся в его жизни надолго. Персонаж продолжал учиться. Сменил вуз на столичный — как решил, так и сделал, пусть и потеряв год или два. Но добился того, что определил для себя и своей молодой семьи. Он работал юристом — сначала на одном предприятии, потом на втором, затем сразу на трёх, четырёх. И именно в эти годы произошло знакомство, которое позже станет судьбоносным. Один — будущий издатель. Тонкий, внимательный к слову, к ритму фразы, к структуре текста. Человек, который умел слышать смысл там, где другие видели только буквы. Другой — будущий торговец. Не барыга, не перекупщик, а культурный, грамотный, удивительно широкий человек. Для него торговля была не ремеслом, а формой общения с миром, способом понимать людей. Трое они были разными — по темпераменту, по взглядам, по судьбам. Но после окончания института продолжали общаться. Их разговоры тянулись годами: о литературе, о музыке, о философии, о праве, немного о политике, и, конечно, о любви — о той самой, которая делает человека человеком. Это не была компания. Это был круг понимания — редкий, почти исчезающий в современном мире. И когда персонаж позже будет вспоминать свою жизнь, он поймёт: именно эти двое — издатель и торговец — стали для него теми, кто помогал держать внутренний стержень. Они были свидетелями его становления, его ошибок, его поисков. И он — их.

Он стал молодым отцом. Он был молод. Молод и неопытен — настолько, что сам удивлялся, как вообще можно быть готовым к тому, что называют родительством. Но когда родилась дочь, в нём будто что‑то щёлкнуло, встало на место, обрело форму, которую он не знал в себе раньше. Он помнит этот момент до сих пор — так, будто это было вчера. Он пришёл в роддом, и медсестра, улыбаясь, вынесла ему маленький свёрток. Он наклонился — и увидел её. Она улыбнулась. Подмигнула. И показала ему язык. Это было и есть и останется с ним на всю жизнь самое яркое чувство его жизни. Не восторг, не страх, не гордость — что‑то первородное, древнее, как будто мир на секунду перестал вращаться, чтобы дать ему понять: вот она — твоя судьба, твоя кровь, твой смысл. Он был молод, но руки у него были уверенные. Когда её родители впервые увидели, как он пеленает дочь — быстро, спокойно, ловко, — они переглянулись и спросили: — Это точно твой первый ребёнок? Он только улыбнулся. Потому что сам не понимал, откуда в нём это умение. Будто тело знало раньше, чем разум. Будто всё, что он делал до этого, было подготовкой к одному‑единственному движению — аккуратно, бережно, с уважением к жизни, которая только что появилась. Он не был идеальным отцом. Он был обычным — со страхами, ошибками, сомнениями. Но он был настоящим. Он помогал жене, тоже вставал по ночам, тоже менял пелёнки, носил её на руках, когда она плакала, хотя дочь плакала редко, и мог часами смотреть, как она спит, боясь даже дышать громко. Он рос вместе с ней. Учился вместе с ней. Он знал, что ответственность — не просто слово, а чувство, которое живёт в груди и не отпускает. И когда он вспоминает те годы, он понимает: всё, что было потом — работа, учёба, друзья, ошибки, победы — всё это важно. Но ничто не сравнится с тем мгновением, когда маленькая девочка впервые посмотрела на него и показала язык. С этого всё и началось.

Он работал не только юристом. Он водил грузовик. Однажды ранним-ранним утром. Когда он открыл глаза, он понял, что сидит за рулём грузовика, который на полном ходу пересекает встречную полосу и вот‑вот слетит в овраг. Не глядя в зеркало, он дёрнул руль. Сотые доли секунды — и всё могло быть иначе. Но сцепление оказалось достаточным. Многотонная машина, повинуясь силе руки, вернулась на дорогу, подняв облако пыли и камней. Он остановил грузовик, вышел, сел у дерева. Смотрел на небо. На пыль, уносимую ветром. На то, как она растворяется в воздухе. Гул в голове стих. Из кабины доносилось: Queen — The Show Must Go On.

«Месье, когда палец указывает на небо, дурак смотрит на палец» (в духе к/ф «Амели» 2001 ).

Р Е Ч Ь I I

Они сидели под старой липой — той, что пережила их юность, их первые победы, их первые ошибки. Листья шуршали над головами, и казалось, что дерево слушает их разговор так же внимательно, как слушало, когда‑то других людей, давно ушедших.

Юрист медленно провёл пальцами по коре и произнёс:

— Жить — это попытка осуществить серьёзный замысел. Чем тяжелее на одной чаше весов понимание временности дара жизни, тем сильнее желание уравновесить её серьёзным делом.

Кто сказал? Спросил он друзей, усмехнувшись.

Издатель усмехнулся, - ты, и продолжил, не назвав автора, но не насмешливо — тепло:

— Ты всегда начинаешь с метафизики. Но в этом есть правда. Серьёзное дело — это не обязательно книга или карьера. Иногда это просто способность не раствориться в хаосе.

Торговец добавил:

— Чтобы что‑то сделать, мало знать. Нужно быть сильным. Сильным духом, крепким телом, жилистым. И главное — терпеливым. Если ты не Ахиллес, будь Одиссеем.

Издатель кивнул:

— Ахиллес — вспышка. Одиссей — путь. Ты, кстати, всегда был ближе к Ахиллу. А когда женился стал Одиссеем.

Юрист улыбнулся краем губ:

— «Будь силён, будь велик, будь энергичен во всём, что бы ты ни делал… борись, чтобы дать всем возможность жить этой жизнью», — писал князь.

Но сила — это не только мускулы. Это способность не предать себя.

Торговец поднял взгляд:

— И способность не предать других. Хотя иногда это сложнее.

Издатель, задумчиво глядя на листья:

— «Итак, что же такое жизнь? Тепло, тепловой продукт изменчивости…» — помнишь?

Мы — лихорадка материи, которая упрямо пытается сохранить форму.

Юрист тихо рассмеялся:

— Но мы ещё и намерение. И злость, если хочешь.

«Злость — блестящее оружие разума против сил мрака». Иногда злость — единственное, что не даёт опустить руки.

Торговец поднял бокал: — Злость — это энергия. Но её нужно уметь направлять. Иначе она сожжёт тебя.

Издатель добавил:

— А если умеешь — она станет критикой. А критика — источник развития.

Ты всегда был злым в правильном смысле. Не на людей — на несправедливость.

Юрист посмотрел на липу, как будто спрашивал у неё:

— Почему я привёл цитату о злости?

Не потому, что злюсь на учителя.

Просто… чтобы не растрачивать силы на убогие предметы, нужно обращаться к истории.

Она честнее.

Торговец усмехнулся:

— История — это рынок. Там всё видно: кто что стоит.

Издатель поднял голову:

— А литература — зеркало. В нём видно, кто ты есть.

Юрист после паузы сказал: — А жизнь?

Торговец ответил первым: — Сделка.

Издатель — вторым: — Текст.

Юрист — последним: — Путь.

Липа над ними тихо шелестела, будто соглашаясь.

Липа шумела над ними, как будто знала, что разговор сейчас уйдёт глубже, чем обычно.

Издатель первым нарушил тишину:

Издатель:

— Ты говорил о злости, о критике… но всё это — человеческое. А что насчёт божественного?

Сыновья Ноя ведь тоже делили землю. И был единый народ. Пока не решили строить столп до неба.

Сорок лет строили — и не свершили. Да и за восемьдесят бы не свершили.

Торговец:

— Потому что строили не башню, а иллюзию.

Хотели зафиксировать себя в вечности.

А вечность — не кирпич.

Юрист молчал, глядя на кору липы.

Потом сказал тихо, но твёрдо:

Юрист:

— Вы знаете, что меня всегда поражало?

Момент, когда Моисей спорит с Богом.

Когда Бог говорит: «Отступи, Я истреблю их».

А Моисей отвечает: «Не делай этого».

И Писание говорит:

«И отменил Господь зло, о котором сказал, что наведёт его на народ Свой».

Издатель поднял брови:

Издатель: