Александр Солин – Эссе и пьесы (страница 4)

На этом заканчивается первая часть истории, и вот ее итог: выясняется, что некий эстетствующий выходец из чопорной Европы так же далек в своих чувствах от его знаменитых предшественников, примером которых он вдохновлялся, как двенадцатилетняя американская девочка от Лауры и Беатриче. Нравы действительно меняются, причем, стремительно. Если Ставрогина из «Бесов» совращение малолетней доводит до самоубийства, а героя «Волшебника» (1939 год) за то же самое настигает, так сказать, кара божья, то в Америке в 1947 году с этим худо-бедно можно жить. Более того, герой признается, что «где-то на дне темного омута я чувствовал вновь клокотание похоти – так чудовищно было влечение, возбуждаемое во мне этой несчастной нимфеткой!». Все это он сообщает нам для того, чтобы «отделить адское от райского в странном, страшном, безумном мире нимфолепсии». Тем более странно, что он видит адское пламя там, где его в 1947 году не видит церковь и римское право. Или греша, он надеется остаться святее папы римского?

«Тогда-то, в августе 1947-го года, - повествует далее герой, - начались наши долгие странствия по Соединенным Штатам», а с ними «ненасытная, беззаконная любовь». Выглядело это так: «Лолита разваливалась, невыносимо желанная, в пурпурном пружинистом кресле или в саду на зеленом шезлонге… и у меня уходили часы на улещивания, угрозы и обещания, покамест я мог уговорить ее мне предоставить на несколько секунд свои пропитанные солнцем молодые прелести в надежном укрытии пятидолларового номера перед тем как дать ей предпринять все то, что предпочитала она моему жалкому блаженству». «Малолетняя наложница», «двенадцатилетняя зазноба», «веснущатая и вульгарная егоза» - это все она, Лолита. Постепенно герою открывается то, до чего ранее ему не было дела, а именно: ее небогатый внутренний мир, в котором все причуды и незрелые прелести возраста уживались с мещанской обыкновенностью. «Сочетая в себе прямодушие и лукавость, грацию и вульгарность, серую хмурь и розовую прыть, Лолита, когда хотела, могла быть необыкновенно изводящей девчонкой» - жалуется герой. «Ее внутренний облик мне представлялся до противного шаблонным: сладкая, знойная какофония джаза, фольклорные кадрили, мороженое под шоколадно-тянучковым соусом, кинокомедии с песенками, киножурнальчики и так далее – вот очевидные пункты в ее списке любимых вещей». К этому новое беспокойство. «Благодаря, может быть, ежедневной любовной зарядке, она излучала, несмотря на очень детскую наружность, неизъяснимо-томное свечение, приводившее гаражистов, отельных рассыльных, туристов, хамов в роскошных машинах… в состояние припадочной похотливости». Тревожило же то, что «маленькая Лолита отдавала себе полный отчет в этом своем жарком свечении», коим пользовалась вовсю, отчего наш герой «прямо из сил выбивался, чтобы доставить Лолите всевозможные удовольствия». «Каким я был вдумчивым другом, каким страстным отцом, каким внимательным педиатром, обслуживавшим все телесные нужды моей полубрюнеточки!» - восклицает герой. Но несмотря на все его старания «чудесному миру, предлагаемому ей, моя дурочка предпочитала пошлейший фильм, приторнейший сироп. Подумать только, что выбирая между сосиской и Гумбертом, она неизменно и беспощадно брала в рот первое», за что получила от него прозвище «ледяная принцесса». И словно оправдываясь: «Я вовсе не стремлюсь создать впечатление, что мне не давалось счастье. Милый читатель должен понять, что странник, обладающий нимфеткой, очарованный и порабощенный ею, находится как бы за пределом счастья! Ибо нет на земле второго такого блаженства как блаженство нежить нимфетку. Оно «вне конкурса», это блаженство, оно принадлежит к другому классу, к другому порядку чувств… Невзирая на ее гримасы, невзирая на грубость жизни, опасность, ужасную безнадежность, я все-таки жил на самой глубине избранного мной рая – рая, небеса которого рдели как адское пламя – но все же рая». Таково его представление о счастье, заставившем его забыть обо всем на свете. Он обрел счастье, и теперь его задача – удержать его насколько это возможно. Ведь он «вовсе не преступный сексуальный психопат, позволяющий себе непристойные вольности с ребенком». Подтверждением его благодатного обхождения - случай на природе, когда Лолита после того как все было кончено, всхлипывала у него в объятиях – «благотворная буря рыданий после одного из тех припадков капризного уныния, которые так участились за этот в общем восхитительный год». Возможно, это одна из причин, по которой теперь уже полудевочка-полуженщина не спешила покинуть своего великовозрастного любовника. Был ли у нее выбор? Безусловно – она могла обратиться в полицию и продолжить жизнь в сиротском приюте, но вместо этого выбрала сожительство с мужчиной почти втрое старше ее. На годовщину их сожительства он - «скорее опустошенный, чем окрыленный торжеством страсти, она, пышущая здоровьем, с расстоянием между подвздошными косточками не больше, чем у мальчика» и вроде бы всем довольная, если не придавать значения «ее всхлипываниям ночью – каждой, каждой ночью – как только я притворялся, что сплю». И пусть он считает, что с ней он освободился от своего отроческого наваждения, это не так: перед нами все тот же обладатель «тайно горящих желез», в котором влечение к маленьким девочкам отныне подкреплено сексуальным опытом, отчего их «длинное путешествие… осквернило извилистой полосой слизи прекрасную, доверчивую, мечтательную, огромную страну». Останься он таким до конца романа – и это действительно была бы «высоколобая порнография». Так что же должно произойти, чтобы этого не случилось?

Между тем герой замечает «определенное изменение к худшему в нравственном облике Лолиты». «По мере того, как все человеческое в ней приходило в упадок, - отмечает он, - моя страсть, моя нежность, мои терзания только росли; и этим она начала пользоваться». Например, «хорошо учитывая магию и могущество своего мягкого рта, она ухитрилась …увеличить премию за эту определенную услугу до трех и даже четырех долларов!» Удручающее и вместе с тем ожидаемое открытие. Одно дело занятия любовью со сверстниками и совсем другое с взрослым мужчиной. В первом случае это свободное волеизлияние, во втором – принуждение, за которое как минимум надо платить. И именно к этому времени относятся два весьма знаменательных признания героя. В первом случае он, увлекаемый от Лолиты некой женщиной для досужей болтовни «оглядывался на свою единственную любовь», о втором он признается так: «Иногда… я… буквально на четвереньках подползал к твоему креслу, моя Лолита» чтобы «уткнуться лицом в твою шотландскую юбочку, моя любимая!» Слова «любовь» и «любимая» как два робких шажка к искуплению, как магический свет, от которого край адских небес его рая подернулся голубовато-пепельным свечением. Герой обнаруживает, что влюблен, а значит, готов ревновать, тем более что поводов к тому предостаточно («ревновал ее к каждому встречному мальчишке»). Поймав ее однажды на лжи, он требует от нее объяснений. Лолита «сидела развалясь, выкусывая заусеницу, следя за мной глумливым взглядом бессердечных, дымчатых глаз… и с приступом тошной боли я увидел ясно, как она переменилась с тех пор, как я с ней познакомился два года тому назад. Где моя нежность к ней? Разрушенный миф! Она находилась прямо в фокусе моего накаленного добела гнева. Мгла вожделения рассеялась, ничего не оставив кроме этой страшной светозарности». Далее следует «отвратительная, нестерпимо-громкая сцена», во время которой Лолита «говорила непечатные вещи. Она кричала, что люто ненавидит меня. Она сказала, что я несколько раз пытался растлить ее в бытность мою жильцом у ее матери. Она выразила уверенность, что я зарезал ее мать. Она заявила, что она отдастся первому мальчишке, который этого захочет…». За этим следует ее велосипедный побег в дождливую мглу, метания героя, поимка беглянки и бурное примирение, во время которого герой демонстрирует способность «лить потоки слез во все продолжение другой бури». Далее следует предшествующий побегу Лолиты, нарастающий шквал подозрений, последняя ссора с первым и последним рукоприкладством, «а затем – раскаяние, пронзительная услада искупительных рыданий, пресмыкание любви, безнадежность чувственного примирения… В бархатной темноте ночи …я целовал желтоватые подошвы ее длиннопалых ножек – я дошел до последних унижений и жертв… Но это все было ни к чему. Мы оба были обречены. И вскоре мне пришлось перейти в новый круг адских пыток». Пыток любви, а не похоти, заметим мы.

Продолжилось их «фарсовое путешествие». Героя мучают безотчетные подозрения в отношении якобы следующих за ними третьих лиц, которые Лолита в присущем ей шутовском тоне лениво отметает. Тем не менее, их сексуальное партнерство продолжается. Только сексуальное, ибо ничего другого Лолита дать ему не хочет и не может. Впрочем, это не мешает ей бывать прелестной «и при навевании этих нежных чар (этюды актерского мастерства), и при мечтательном исполнении других волшебных обязанностей». «Но все это было ничто по сравнению с неописуемым зудом наслаждения, который я испытывал от ее теннисной игры - признается герой. – Могу только сказать, что это было дразнящее, бредовое ощущение какого-то повисания на самом краю – нет, не бездны, а неземной гармонии, неземной лучезарности». И далее следует непревзойденное, завораживающее описание Лолиты на корте – описание, которое под силу только несказанно влюбленному поэту. Приглашаем читателей самим в этом убедиться (ч.II, гл.20). Скажем только, что эстетическое любование субъектом любви способствует возвышению и облагораживанию его. Среди прочего герой в своих мечтах доходит до 2000 года, где он - «ее седой, смиренный, притихший муж, бывший ее тренер, престарелый Гумберт». Притом что она «столь жестокая и коварная в обыденной жизни» он «любил ее безнадежно», и «ей было всего лишь четырнадцать лет». Перед неисповедимостью их отношений он дает себе слово: «Буду, конечно, бороться. Бешено бороться. Лучше все уничтожить, чем от нее отказаться». Что ж, задача не из легких, если вообще разрешимая. О том, в кого превратилась его девочка, свидетельствует сцена у бассейна, в которой Лолита играет с собакой. «Она кидалась туда-сюда в своих ацтеково-красных плавках и бюстгальтерчике, и было что-то восторженное, чуть ли не безумное в ее резвлении, далеко превосходившее простое веселие». За ней наблюдал один из купальщиков («влажные черные волосы – вернее, остатки волос – прилипли к его круглому черепу, усики над красной губой казались мокрой кляксой…») и Лолита, «зная, что он смотрит на нее, наслаждается его похотливым взглядом и напоказ для него скачет и веселится – мерзкая, обожаемая потаскушка!», да так, что герой «со своего места почуял мускус ее возбуждения». Свое потрясение герой описывает так: «Я вдруг сел на траву с совершенно невероятной болью в груди, и меня вырвало потоком каких-то бурых и зеленых веществ, которых, насколько мне помнится, я не ел». Так возвещает о себе грядущая беда. И если по прошествии некоторого времени герой мог уже не думать «о недавних своих конвульсиях на газоне в Чампионе», то он «никак не мог поладить с другой мукой: знать, что Лолита так близка и вместе с тем так горестно недостижима, и так любить ее, так любить как раз накануне новой эры, когда по моим волховским исчислениям она бы должна была перестать быть нимфеткой, перестать терзать меня…». Вот тут-то она от него и сбежала.