Александр Солин – Эссе и пьесы (страница 3)

Но время идет, и в исповеди героя появляется новый мотив. К ее отъезду в лагерь он уже знает, что не может жить без этой девочки. «Я знал, что влюбился в Лолиту навеки». Таким образом, в лексиконе его жизни появляется слово любовь, и он с позиции презренного педофила поднимается до уровня своих знаменитых предшественников. «Полюбил я Лолиту, как Виржинию – По и как Данте свою Беатриче…» Он любил Лолиту «резкоголосую и блестяще-русую, с подровненными спереди и волнистыми с боков, а сзади локонами свисающими волосами, Лолиту, у которой шейка была такая горячая и липкая, а лексикончик такой вульгарный…». А что же девочка? Она симпатизирует квартиранту. Перед отъездом в лагерь она бросилась из машины обратно в дом «добежала до меня… и вот она уже была в моих объятиях, и ее невинные уста таяли под хищным нажимом темных мужских челюстей».

Лолита уехала в летний лагерь, а ее мать объявила квартиранту о своей к нему любви. Пережив по прочтению ее признания «отвращение», он по зрелому размышлению «стал представлять себе все те ласки, которыми походя мог бы осыпать Лолиту муж ее матери». «Мне бы удалось, - грезил он, - всласть прижаться к ней раза три в день – каждый день. Испарились бы все мои заботы. Я стал бы здоровым человеком». И далее: «Я видел себя дающим сильное снотворное средство и матери, и дочери одновременно, для того чтобы ласкать вторую всю ночь безвозбранно». «Я постарался бы не обрюхатить малютки». Какое извращенное представление о любви и каким простым и доступным видится ему процесс выздоровления! Это то самое расщепление платонико-романтического и сексуального, о котором говорилось выше. Впрочем, болезнь нам и так известна. Вопрос лишь в том, подлежит ли она излечению. И он женился на матери Лолиты, подперев себя мыслью, «что она как бы старшая сестра Лолиты». У его новой жены «тяжелые бедра, округлые колени, роскошная грудь, грубоватая розовая кожа шеи («грубоватая» по сравнению с шелком и медом) и все остальные черты того плачевного и скучного, именуемого «красивая женщина». «Женщина с царственными сосцами и тяжелыми лядвиями» против «обольстительной, голорукой, пушистенькой двенадцатилетней девочки», которая после свадьбы стала его падчерицей, что открывало путь к возможностям совсем другого пошиба. Если бы не ее мамаша, которая задумала удалить Лолиту из дома, обратив тем самым в пыль планы ее новоиспеченного мужа. «Естественнейшим разрешением задачи было бы уничтожить г-жу Гумберт. Но как?» - ломает голову герой, ко всему прочему признаваясь в подготовке еще одного убийства. И такая возможность ему вскоре представляется. Они вдвоем с женой заплывают на середину озера, и всего-то и надо нырнуть, ухватить ее за щиколотку и заставить захлебнуться. «Как просто, не правда ли? – вопрошает герой. – А вот подите же, судари мои, мне было абсолютно невозможно заставить себя это совершить!» Как часто бывает в подобных случаях, в дело вмешался случай (в данном случае несчастный), и через неделю Гейзиха, находясь в сильном душевном волнении, очень удачно попала под колеса автомобиля, где и погибла, прознав перед этим из неосторожно оставленного в столе дневника мужа о его похотливых намерениях в отношении дочери. Середина августа 1947 года. Исполнив печальные формальности, наш белокожий вдовец едет за Лолитой в летний лагерь, предвкушая ночь, как он выражается, «в обществе хрупкого создания, спящего рядом с моим тугостучащим сердцем». И что тут нового? В конце концов, историй сожительства отчимов с падчерицами – пруд пруди.

Начало многообещающее: отъехав от лагеря, девочка стала его задирать, а на его вопрос, почему она думает, что он перестал ею интересоваться, ответила: «Ну, во-первых, ты меня еще не поцеловал». Сам «папаша» рассказывает об этом так: «Не успел автомобиль остановиться, как Лолита так и вплыла в мои объятия», да так, что он «ужасно боялся зайти слишком далеко и заставить ее отпрянуть с испуганным отвращение». Напрасно боялся: девочка обнаруживает знания и демонстрирует замашки, выдающие ее скороспелость. «Моя вульгарная красотка», «угловатая и сказочная и смутно порочная» - величает ее герой. Его манят ее настоянные на «аромате плодовых садов» зачатки порочности, и он ведет себя, как «хитрый, распаленный черт», отлично знающий, что «к девяти часам вечера… она будет спать мертвым сном у него в объятиях». Нет сомнения – она разжигает в герое только похоть. О чем-то большем (о любви, например) речи нет. В гостинице она, налюбовавшись подарками, заранее купленными для нее отчимом, «вкралась в ожидавшие ее объятия, сияющая, размякшая, ласкающая меня взглядом нежных, таинственных, порочных, равнодушных, сумеречных глаз (кстати, вот один из приемов набоковской магии – объединить в одном определении противоположности и наблюдать за их борьбой) - ни дать, ни взять банальнейшая шлюшка. Ибо вот кому подражают нимфетки, пока мы стонем и умираем» - заключает герой. После поцелуя она говорит: «Если уж хочешь знать, ты делаешь не так как надо» и на вопрос как надо, отвечает: «Все в свое время». А теперь представьте двенадцатилетнюю девочку в объятиях сорокалетнего мужчины, целующуюся с ним по-взрослому, и попробуйте помочь ей спастись от самой себя. Уверен, у вас не получится, ибо это по силам только обществу. Понимает это и герой, когда признается: «Я должен был понять, что Лолита уже оказалась чем-то совершенно отличным от невинной Аннабеллы и что нимфическое зло, дышащее через каждую пору завороженной девочки, которую я готовил для тайного услаждения, сделает тайну несбыточной, а услаждение – смертельным. Я должен был знать (по знакам, которые мне подавало что-то внутри Лолиты – настоящая детская Лолита или некий изможденный ангел за ее спиной), что ничего, кроме терзания и ужаса не принесет ожидаемое блаженство». Далее следует бессонная ночь в одной кровати с беспокойно спящей Лолитой. Он постоянно откладывает le grand moment (великий момент), объясняя это так: «Я никогда не был и никогда не мог быть брутальным мерзавцем. Нежная мечтательная область, по которой я брел, была наследием поэтов, а не притоном разбойников. Кабы я добрался до цели, мой восторг был бы весь нега: он бы свелся к внутреннему сгоранию, влажный жар которого она едва бы ощутила, даже если бы не спала». И вот признание, которое по мнению подсудимого должно его если не оправдать, то изрядно смягчить вину: «Девственно-холодные госпожи присяжные! Я полагал, что пройдут месяцы, если не годы, прежде чем я посмею открыться маленькой Долорес Гейз; но к шести часам она совсем проснулась, а уже в четверть седьмого стала в прямом смысле моей любовницей. Я сейчас вам скажу что-то очень странное: это она меня совратила». И далее: «Ни следа целомудрия не усмотрел перекошенный наблюдатель в этой хорошенькой, едва сформировавшейся девочке. Для нее чисто механический половой акт был неотъемлемой частью тайного мира подростков, неведомого взрослым». При этом «Лолита считала - и продолжала долго считать – все прикосновения, кроме поцелуя в губы, да простого полового акта либо «слюнявой романтикой», либо «патологией».

Итак, момент, когда герой мог молча оставить у швейцара «ключ 342-ой и покинуть в ту же ночь город, страну, материк, полушарие и весь земной шар» упущен, он нарушил данное себе обещание сберечь невинность малютки и вступил с ней в половую связь. Налицо «воплощение долголетней мечты». У его малолетней любовницы «курносое веснущатое личико» и «тело бессмертного демона в образе маленькой девочки». Он поступил «неосторожно, глупо и подло», и все что ему остается – искать себе оправдания. И он их находит в римском праве, согласно которому «лицо женского пола может вступать в брак в двенадцать лет; позже этот закон был одобрен церковью и до сих пор сохраняется, без особой огласки, в некоторых штатах Америки». Казалось бы, нет причин себя казнить, и он по его словам только следует за природой. Тогда «откуда же этот черный ужас, с которым я не в силах справиться? – вопрошает он себя и далее: - Лишил ли я ее девственности? Милостивые государыни, чуткие госпожи присяжные: я даже не был ее первым любовником!». О том, кто и как ее совратил, она сама рассказала, поедая в постели «пресно-мучнистые бананы, подбитые персики, да весьма вкусные картофельные чипсы». В то же время детская непосредственность в ней прекрасно уживается с расчетливостью: после того как они продолжили путь, она многозначительными выражениями боли доведя героя до ощущения «томительной, мерзкой стесненности», до «холодных пауков» на спине, дала понять, что не прочь обернуть ситуацию в свою пользу. «Кретин! – проговорила она сладко улыбаясь мне. – Гадина! Я была свеженькой маргариткой, и смотри, что ты сделал со мной. Я, собственно, должна была бы вызвать полицию и сказать им, что ты меня изнасиловал. Ах ты, грязный, грязный старик!» Подливая масло в огонь, она жаловалась, «что у нее там внутри все болит, что она не может сидеть, что я разворотил в ней что-то». Трудно сказать, чем бы это закончилось, если бы он не сообщил ей о смерти матери. «В веселом Лепингвиле» он купил ей в утешение множество вещей и далее сообщает: «В тамошней гостинице у нас были отдельные комнаты, но посреди ночи она, рыдая, перешла ко мне и мы тихонько с ней помирились. Ей, понимаете ли, совершенно было не к кому больше пойти».