Александр Смирнов – Вторая жизнь Петра Гарина (страница 18)

– Там, где встречаются два дипломата, рискуешь невольно спровоцировать международный конфликт неверным словом, а где их такое множество – не знаешь, как правильно сесть на стул, – денди обладал особой утонченностью манер, широко распространенной среди лиц света.

– О! Сеньор Нови, как поживаете? – граф и Аузенбах приятельски поздоровались с подошедшим.

– Инспектировал свои рудники в Чили и застрял в Буэнос-Айресе. Я вижу сегодня здесь весь свет и полусвет Аргентины, – едко брызнул словами Паоло да Нови.

– Американцы, как всегда, широко демократичны, – ди Сороно изобразил выражение нарочитого простодушия.

– Я бы сказал, неразборчивы, – подвижные глаза Нови шныряли по залу.

– Не будем строго судить, сегодня их праздник, – смягчил резкость высказывания Аузенбах.

– Как можно судить аристократов, зачатых на скотобойнях? – Нови, казалось, не брал в расчет положение собеседников.

– Вы бы видели, что творилось в Буэнос-Айресе в декабре, какие типажи, какие туалеты, – не выдержав натиска, сдался ди Сороно. – Янки созвали чрезвычайную межамериканскую конференцию по сохранению мира, съехались представители всех государств обеих Америк. Рузвельт снизошел, засвидетельствовал почтение нашему медвежьему углу.

– Каков он?

– Мил, улыбчив, кажется, неплохо образован.

Сеньор Нови, заметив в расфуфыренной толпе гостей знакомое лицо, кивнул.

Высокий швед ответил на приветствие взмахом огромной руки. Подле белобрысого великана почтительно безмолвствовал олицетворяющий собой последний крик моды Петр Петрович Гарин.

Он был в числе приглашенных на большой прием в посольстве США по случаю Дня Независимости. Инженер пришел сюда, полный достоинства, безукоризненно постриженный и выбритый, элегантный вплоть до последних мелочей костюма. Булавка с крупной черной жемчужиной красовалась на его красном галстуке, через другую такую же жемчужину был продет шнурок от пенсне, накрахмаленные манжеты сорочки жестко обхватывали запястья, воротничок идеально прилегал к кирпично-смуглой шее. Лакированные штиблеты не оставляли сомнений в отношении их лондонского происхождения.

Благодаря рекомендательным письмам капитана Гастингса, в одно мгновенье преображавших людей, и приличному счету в солидном кредитном учреждении Гарин быстро акклиматизировался в Буэнос-Айресе. Местная иностранная колония приняла его вполне благожелательно. В короткий срок Петр Петрович свел знакомства с заметными персонажами аргентинского бомонда. Первоначально в его планы не входило надолго задерживаться в Аргентине – его занимала мысль о загадочной плите, найденной Индианой Джонсом в Мексике. Однако, попав в комфортные условия, инженер решил дать себе передышку. Он занялся здоровьем, нанял репетиторов английского и испанского, выучился модным танцам. При помощи специального педагога ему удалось обуздать свои причудливые замашки, теперь в нем чувствовалась обходительность воспитанного человека. И, наконец, он полностью приобщился к современной жизни, заполняя пробелы одиннадцатилетнего заключения на острове.

–… позавчера исполнилась годовщина его смерти. Когда он умер, я не знала, стоит ли дальше продолжать свой бренный путь. Как он страдал, мой бедный мальчик, – женщина качнула по-стариковски окостенелым торсом, бриллиантовая брошь, приколотая выше увядшей груди, перелилась волшебными искрами.

– Моя милая, вы разрываете себе сердце… – пыталась утешить ее полная дама с шикарной диадемой в волосах.

– Вы же помните, какой он был. Сколько жизнерадостной энергии излучал, как был очаровательно ласков. А какие у него были глаза! Умные, ясные, кроткие. Этот незабываемый, проникающий в душу настойчивый верный взгляд… – старуха задохнулась от переизбытка нахлынувших чувств, и кружевной платок очутился у ее выцветших глаз.

Три женщины неопределенного возраста, похожие на зверушек, завернутые в свои меховые одеяния, Гарин и розовощекий швед, собравшиеся вокруг, надели маску глубокого сочувствия.

– Непременно жду вас послезавтра у себя. Вы должны увидеть стелу, которую мы воздвигли на могилке нашего незабвенного Ричи, – приглашала членов кружка деревянная дама, с трудом унимая дрожь в теле.

Все стояли в неловком молчании, боясь случайно еще более разбередить мучительную рану. Понимая, что необходимо чье-либо тактичное вмешательство, Гарин отпустил старушке дозу успокаивающей банальщины. Атмосфера несколько разрядилась, говорящие меха наперебой осыпали несчастную известными в таких ситуациях фразами.

Отойдя на второй план, инженер увлек в сторону обладательницу диадемы:

– Скажите, кто этот славный усопший?

– Кобель, – объяснила та со свойственным для многих полных особ смешком.

– Простите, мадам?

– Собака, пятилетний голубой дог. Удивительно слюнявое животное.

Предательский внутренний смех грозил вырваться наружу, Петр Петрович исполнил пародию на французский поклон, пустился бродить в поисках другого общества.

Высокий холл посольства, сверкая стеклом и металлом, вместил в себя разноплеменную публику, жаждущую праздника. Избыток официантов, умело справлявшихся с подносами, уставленных шеренгами высоких искрящихся бокалов, предотвращал суету. Настроение людей определялось ожиданием центрального действа приема – торжественного обеда.

Гарин проскользнул по холодному искусственному мрамору пола мимо сморщенного японского посла, высокомерно оберегавшего честь своего императора в небольшом окружении суровых сотрудников.

– А-а, мистер Лари, как хорошо, что вы здесь, – лукаво ухмыляясь, перехватил инженера самоуверенный тип, развязность коего выдавала в нем минимум отесанности. Гарин с трудом скрыл досаду. Короткие волосатые пальцы вцепились в лацканы его великолепного пиджака.

На прошлой неделе владелец крупнейшего аргентинского издательского дома Мигель Парс склонял Петра Петровича принять участие в финансировании безнадежного дела – на паях вложиться в издание сборника местного литературного объединения, называющегося, почему-то, «группа Флорида». Гарина никогда не занимали литературные страсти, тем более его никак не прельщала идея разместить в книгоиздание свой капитал.

– Позвольте представить вам наших мастеров слова: сеньор Васт, сеньор Лугонес, сеньор Борхес.

– Урхо Лари, – немного напряженно ответил Гарин, пряча холодный огонек под ресницами.

– Уважаемый Аргуэльо (22) как раз посвящает нас в таинства создания своей оригинальной строфики, развиваемой им в новой книге, – голос пройдохи Парса звучал подкупающе ласково.

– Я слышал, вы имеете отношение к литературе? – с вызывающим напором обратился к Гарину некто Васт.

– Это сильное преувеличение, – искусно маскируя отвращение, пытался увернуться инженер.

Не успели Гарину представить писательскую братию, как он почувствовал возрастающую неприязнь к господину Васту.

– Как называется ваше произведение? – Гарин повернулся корпусом к Лугонесу, стараясь таким приемом отвязаться от антипатичного Васта.

– Романсы Рио-Секо.

Инженер отметил, что в облике маститого автора явственно проступал недуг.

– Насколько я понял, вы экспериментируете со стихотворной формой? – Гарин сознательно подхватил литературный разговор с позиции любознательного невежды, чтобы подарить туземным знаменитостям чувство превосходства.

Общество снисходительно приняло гаринский вопрос за чистую монету. Лугонес продолжил весьма подробно и нудно развивать узкую творческую тему. Петр Петрович состроил подходящую мизансцене мину, а про себя стал повторять таблицу умножения на испанском языке.

«Девятью девять, восемьдесят один», – закончил с умножением инженер и вновь подключился к действительности. Его ожидало разочарование. Тоскливый монолог Лугонеса сменился оживленным диспутом, в разговоре появился накал, лица сочинителей выражали полный восторг.

– Позвольте узнать, как вы – рядовой читатель представляете себе дальнейшее развитие искусства слова? – Васт подбадривающе мигнул Гарину, похоже, он решил взять инженера под покровительство. Гарин, умевший скрывать свои истинные эмоции, теперь не был уверен, что прогрессирующее раздражение к Васту, излучаемое всеми порами его натуры, не станет угадываться окружающими.

– Последнее время я не имел возможности всерьез заниматься изучением проблем современной словесности, – начал Петр Петрович важно, с оттенком деловитой решимости. – По-моему мнению, золотой век литературы уходит. В свое время известные нам виды искусств произросли на ниве религиозных обрядов, традиций, являлись производными религиозного культа и первоначально его обслуживали. Изобразительное искусство отпочковалось от храмовой живописи и иконописи, театральные постановки берут начало от сцен церковных мистерий, литература занималась толкованием библейских сюжетов на житейском уровне. Время шло, писатели перешли от нравоучений к развлечению читающего населения. Появилось многообразие жанров. Теперь у искусств, непосредственно воздействующих на сознание индивидуума, появляется серьезный конкурент, имя ему – научно-техническая революция. Человечество настойчиво направляет развитие науки на удовлетворение своих комплексов и прихотей. Научный процесс призван обслуживать эго конкретной особи. По большому счету, большинство более всего занимает собственное «я» и то впечатление, которое это «я» производит на среду. Не за горами эра, когда доступные технические средства позволят почти каждому подключаться к самому себе. Люди смогут без посторонней помощи моделировать ситуационные положения, при которых субъект будет испытывать необходимые только ему переживания, удовольствия. Отдельно взятая личность окажется и творцом продукта, и его потребителем. Человек замкнется на себя – никто иной не будет нужен в интеллектуальном плане. Так что вам, господа, скоро придется исследовать друг друга только ради самого исследования. – Гарин оборвал свою тарабарщину, шаловливый блеск пробивался из черных глаз.