Александр Смирнов – Где обитает душа (страница 2)

Сидевший за рулём молодой человек со всей пролетарской злостью, оценивая соперника, окинул Андрея взглядом гладиатора и дал по газам. «Жигуленок» взвизгнул колёсами, пытаясь взлететь, но не смог, и, резво подымая пыль, скрылся из виду, насыпав песка на лобовое стекло заграничного конкурента.

– Жених. Женька, произнёс охранник голосом заботливого родителя.

Завибрировал телефон, издавая жизнерадостные звуки, которые Андрей постоянно менял под настроение. Поднеся трубку к уху, он шагнул в сторону машины. Споткнувшись о непонятный белый предмет, похожий на трубу, и застыл от душераздирающего крика:

– Ай-ай, как больно! Что это такое? Глаза разуй! Не видишь, куда прёшь? – прыгая на одной ноге, кричал истошным криком потерпевший. На другой его ноге был гипс.

– Люди, это что же делается, средь белого дня людей калечат! – вопил второй, оглядывая пустую площадь и разводя руками.

– Ну всё, теперь опять идти в травмопункт к Семёнычу, а он даром-то не лечит! И лекарства нынче дорогие, – выдавил из себя умирающим голосом пострадавший.

– Сколько надо? – убирая телефон, озабочено спросил оторопевший от крика Андрей.

Это был каверзный вопрос, застигший врасплох потерпевшую сторону. Такая скорость улаживания конфликта устраивала «артистов». Надо было успеть до пяти часов дойти до местного сельпо, пока Людка, продавщица, она же и владелица продуктового рая, не ушла. «Трубы горели», время тикало, а по пятницам к ней заезжал ухажёр и она могла сорваться пораньше. Видны были муки на лицах просителей, тут же происходило совещание: размахивая руками, партнёры по отъёму денег показывали то на машину, то на обидчика. Процесс затягивался. Андрей решил перейти в эндшпиль, достал пятитысячную купюру и как рапирист выкинул руку вперёд, наивно полагая, что Семёныч – реальный персонаж.

– Этого хватит раны зализать?

Купюр меньшего достоинства всё равно не было. Люди, которые долгое время наблюдают жизнь из окон дорогих машин, кабинетов и ресторанов, находясь в комфорте, становятся уязвимыми перед наглым и внезапным напором разного рода попрошаек и, оказавшись в несвойственной агрессивной среде, из которой хочется поскорее выйти, откупаются деньгами. Но придя в себя осознают, что их банально развели – время, как правило, ушло, а «цирк уехал». А главное, не столько жалко денег, как собственное эго, уязвленное тем, что его, успешного и умного, развели на примитиве какие-то проходимцы.

Жест обидчика вогнал пострадавшую сторону в ступор, как будто невидимое остриё рапиры ранило в самое сердце. Таких денег публика никогда ранее не видела. Страдания о бесцельно прожитом дне вмиг улетучились. В горле пересохло, произносились какие-то нечленораздельные звуки; руки ещё не верящих в своё счастье неуверенно потянулись к трофею, а проступавшие на их лицах муки и сомнения сменила благодатная и виноватая улыбка.

– Погоди-погоди!.. – сказал Андрей, и на мгновение придержал руку с купюрой, на которой сосредоточились две пары глаз, следуя за движениями, словно кобра за дудочкой факира, и, пристально посмотрев в лицо потерпевшего, неуверенно произнёс: – Лёха? Алёшка Свиридов?!

Тревога и недоумение затуманили взгляд Лёхи. С мелкой дрожью в руках, он морщась начал чесать лоб, напрягая память и мучаясь в догадках, пытаясь вспомнить, где и когда он мог так накосячить, что его запомнили. А тут еще над ним угрожающе нависла грузная тень охранника, готового учинить расправу в угоду нужному посетителю. В ожидании команды «фас!», он постукивал резиновой дубинкой по ладони.

– Замазка!!! Это я, Андрей Кузнецов. Учились вместе. Что, не узнал?! – крикнул в несвойственной для него эмоциональной манере Андрей и огляделся по сторонам, как бы извиняясь за несдержанность. «Замазка», такое прозвище в школе было у Лёхи. Он выковыривал замазку из окон и жевал как жвачку, рассказывая наивным ученикам младших классов, что его дядя – водитель и постоянно ездит за границу. Чем вызывал уважение малышни.

– Андрюха! Кузнецов?! – расплывшись в неуверенной улыбке, произнёс Лёха, широко шагнув навстречу Андрею, раскинув руки, приглашая нежданного гостя в объятия, мыслями погружаясь в пучину будущих дружеских посиделок. В тот момент произошло ещё одно событие, оставшееся незаслуженно незамеченным: чудесное исцеления раба Божьего Алексея, который предстал перед благодетелем на двух совершенно здоровых ногах. Муляж гипса, добытый утром на помойке местной поликлиники, остался валяться у скамейки.

Что-то давно забытое, одновременно тёплое и нежное, затронуло обоих, в спустившейся голубой дымке можно было рассмотреть клуб, который будто вырос, выглядел огромным, сияя свежей зелёной краской. От свежеокрашенных лавочек запахло олифой и защипало в носу. Два подростка лет тринадцати вели диалог с женщиной сильно в годах, на ее поясе была сумка с заветными билетами на сеанс в кинотеатр.

– Тётя Маша, даю вам честное слово! Нина Николаевна заболела, урок отменили. Мама придёт поздно. Ну что мне, на лавочке сидеть? А вдруг я простужусь, или, ещё чего хуже, живот забурлит? – активно жестикулируя, хватаясь за живот и корча рожи, говорил один.

– А я ключи от дома забыл. Мы потом обязательно деньги за билеты отдадим! Правда-правда! Ну пустите нас! – вторил другой.

«Тётя Маша» – с нежностью и уважением обращались к ней местные жители. Женщина трудной и трагической судьбы, она работала библиотекарем и по совместительству билетёром в местном клубе. Муж, кадровый офицер, прошёл Великую Отечественную войну, часто приходил в школу рассказывать ребятам о тяжёлых боях и военной жизни. Их сын был поздним и долгожданным ребёнком, пошёл по стопам отца. Окончив военное училище, лейтенантом в двадцать три года погиб, исполняя интернациональный долг. Супруг слёг, обострились старые раны. Оба похоронены на местном кладбище на Зелёных холмах. Для тёти Маши работа в клубе стала спасением от одиночества. Она приходила ни свет ни заря и уходила последней, и всегда пропускала ребят, считая, пусть они лучше сидят в кино под присмотром, пока родители работают, чем слоняются на пустыре, куда нередко стали заезжать непрошенные гости, чтобы пострелять по банкам из пистолетов. Думаю, она многих уберегла от проблем. Родители это знали и радовали заботливую смотрительницу кто чем мог.

Но ритуал должен был быть соблюдён! И чем краше был спектакль, тем сильнее она смеялась.

– Ладно уж, идите. Скоро начнётся. После фильма голову памятнику протрёте. И не забудьте, а то больше не пущу.

Охранник по-деловому прохаживался между колоннами. Андрей и Лёха молча стояли, соприкоснувшись плечами. Воспоминания пробудили давно забытые чувства безмятежного детства.

Лёшка Савельев рос в крепкой рабоче-крестьянской семье, мама работала дояркой в совхозе, отец трудился механиком водителем на автобазе. Все каникулы он учился слесарить у отца на работе, попутно делая предметы ширпотреба. Лучше всего получались ножи с наборной ручкой, лезвия которых он сначала вытачивал из напильников, а потом уже, крепко сдружившись с кузнецом, сам филигранно выковывал из стали, даже сделал своё фирменное клеймо. Ножи пользовались спросом у охотников, грибников, даже приезжали из соседних районов. Стало быстро понятно, что руки у парня растут из правильного места. По той же причине местные жители стали обращаться к нему с мелким ремонтом разной утвари. Он всем помогал, а в гараже отца сделал мастерскую – машины все равно не было.

Мама умерла рано, не дожив трёх дней до его пятнадцатилетия. Поэтому Лёша не любил отмечать дни рождения, в этот день он приходил на кладбище, сильная связь была между ними. А через год случился несчастный случай, сорвался со стапеля самосвал, задавив его отца, от полученных травм тот скончался.

Что творилось в душе молодого человека, ведомо ему одному, другой родни у него не было, мама и отец, дети послевоенного времени, воспитывались в интернате и всю свою любовь и тепло отдали единственному сыну. Обращаясь к нему с ремонтом, люди стали расплачиваться рублём, а кто чем и покрепче. На этой почве он рано познал одурманивающее действие алкоголя, но молодой организм удар держал. Тётя Маша сразу забрала Алексея к себе, выдержав нелёгкую битву за опекунство, окружила его заботой и любовью, отдавая ему материнскую нежность и заботу. Очень уж похожи были их судьбы. Иногда по вечерам они плакали, обнявшись, иногда радовались. Дотянув до девятого класса, он поступил в ремесленное училище на механика водителя, там был и стол, и кров, и стипендия. Закончив учёбу и отслужив в армии, Лёха вернулся в родной совхоз и поступил на работу, где когда-то работал его отец. Периодически его фотография с неизменно скромной улыбкой появлялась на доске почёта. После смерти тёти Маши он отковал оградку и крест, её могила и могила его родителей стали самыми красивыми и ухоженными на погосте.

В начале девяностых совхоз, как и многие другие, обанкротился – земля стала «золотой». Скотина пошла под нож, коровники превратились в руины, здание управления зияло пустыми оконными проёмами, окна и двери растащили дачники, как саранча нахлынувшие на просторные посевные когда-то луга, удобренные и ухоженные многолетним трудом местных жителей. Работы не стало, Лёха вспомнил о чарующем действии алкоголя, уходя от свалившихся проблем, перебиваясь временными заработками. И, как мы видим, уличными представлениями – не зря педагог по русскому и литературе, и по совместительству режиссёр школьного театра, рассмотрела в нём молодое дарование.