Александр Сластин – Николай Пржевальский – военный разведчик в Большой азиатской игре (страница 41)

Тем временем, проводя между собой консультации, Военное министерство и МИД, пришли к выводу: чтобы не подвергать риску начатое дело, отложить экспедицию до более благоприятного времени, о чём официально уведомили телеграфом Пржевальского [535].

В другое время и при других обстоятельствах Николай Михайлович мог и огорчиться, но внезапное известие о смерти матери, а также собственная болезнь – всё вместе так навалились на его душу и тело, что он немедленно подал прошение командованию возвратиться в Петербург для оформления отчётов экспедиции, поправки своего здоровья, а также поклониться могилам родных и близких ему людей: дяде Павлу Алексеевичу и матушке.

«Тибетская экспедиция, может быть выполнена впоследствии со свежими силами и при лучших обстоятельствах», – телеграфировал он в Главный штаб 29 марта 1878 г. А 31 марта 1878 г. Пржевальский, оставив все снаряжение экспедиции на посту в Зайсане, и стал готовиться к отъезду в Петербург.

Прибыв в Омск, он доложил генерал-губернатору, командующему войсками Западно-Сибирского военного округа и наказному атаману Сибирского казачьего войска генерал-лейтенанту Н.Г.Казнакову о приостановке экспедиции. Из Штаба Округа Николай Михайлович отправил в географическое общество донесение о приостановлении экспедиции, обосновав все возникшие причины. Командование Генштаба одобрило это решение. «Необходимо вылечиться хорошенько и тогда со свежими силами и новым счастьем продолжать начатое дело»…

Подведение итогов Лоб-норской экспедиции. Пандиты на службе у англичан. Формирование новой команды

23 мая Николай Михайлович прибыл в Петербург и прежде всего, принялся за лечение. Все доктора, к которым он обращался, объясняли его недуг расстройством нервов. Купание, спокойная жизнь– лучший лекарь советовали ему доктора. Он провёл несколько дней в столице, чтобы привести в порядок коллекции для пожертвования в музей Академии Наук. Здесь он получил известие о награждении за прошлую экспедицию золотой медалью Парижского географического общества и большой золотой медалью имени Гумбольдта от Берлинского географического общества.

Английский исследователь и писатель Дельмар Морган 6-го сентября писал Николаю Михайловичу: «Взяли бы вы меня в вашу будущую экспедицию, я написал бы хорошую книгу, только бы удалось пережить трудности. Ваши рассказы об охоте так завлекательны, что у мены текут слюнки, я был бы счастлив помочь вам положить на месте мишку или настрелять охапку бекасов».

Председатель Берлинского общества барон Рихтгофен похвалил его: «Вопреки теоретическим соображениям, и историческим известиям, мы узнаём от первого европейца, посетившего Лоб-нор и отличающегося редкой наблюдательностью, что озеро это пресное, а не солёное»… «одним человеком наши знания о Центральной Азии значительно расширены» [536].

Золотая медаль им. Гумбольта от Берлинского географического общества

Брошюры Пржевальского о Лоб-норе и Монголии сразу же стали переводить и издавать за границей, что вызвало у него чувство глубокого удовлетворения:

В отпуске, который Николай Михайлович проводил в деревне, он занялся поправкой здоровья, а также проектом будущей экспедиции в Тибет.

Конкуренты, стремившиеся в эту страну, – англичане, пошли хитрым путём. По инициативе полковника Монтгомери (T. G. Montgomerie) индийское бюро «Великое тригонометрическое исследование» (GreatTrigonometricalSurvey) начало готовить туземцев-индийцев, английских подданных, для самостоятельных географических исследований, после чего они посылались в Тибет и другие страны в Гималаях, куда был затруднён доступ европейцам. Эти «пандиты» (от англ. pundit [p^ndit], всесторонне подготовленные учёные. Прим. – автора) из осторожности именовались лишь условными буквами.

Полковник Т. Монтгомери (справа) с одним из своих учеников – индийским сержантом

Переодетые и снабжённые необходимыми материалами и инструментами рекогносцировки они свободно проникали туда под видом богомольцев, и производили там свои исследования. Пандиты прошли эту страну в разных направлениях, и на основании, главным образом, их съёмок долгое время изображался Центральный Тибет на картах. В тот период времени из таких пандитов более всего прославились лазутчики Наин Синг [537] и Кишэн Синг.

Наин Синг в течение десятилетия с 1865 по 1875 гг. совершил три путешествия в Тибет, причем исследовал западную провинцию – Нгари и дважды прошел по центральным областям этой страны с запада на восток – раз (1865–1866 гг.) по долине р. Цан-по, а другой (1874–1875 гг.) по линии оз. Пан-гон и Тэнгри-нор. Он дважды посетил Лхасу и в 1866 г. был принят на аудиенции Далай-ламой [538].

Кишэн Синг совершил свое путешествие в 1878–1882 гг., причем оно охватило восточную его часть с четырех сторон, так что маршрут его образует четырехугольник с вершинами: Лхаса, Са-чжоу (к северу от Цайдама), Да-цзянь-лу и граница Ассама. Он посетил осенью 1878 г. Лхасу и составил план этого города [539].

Собираясь предпринять новое путешествие в Тибет, Николай Михайлович представил в ИРГО для передачи в главный штаб записку, в которой обосновал важность этой экспедиции в политическом и научном отношениях. «Из всех местностей Внутренней Азии, более или менее подвергнувшихся исследованию европейцев, главным образом русских, один Тибет представляет ещё страну почти совершенно неведомую. За исключением высокогорного района Ладакха, где с недавнего времени пребывает английский комиссар, в Собственный Тибет из-за Гималаев не решаются проникнуть даже одинокие учёные, и калькуттские власти принуждены прибегнуть к тайной посылке пундитов, чтобы получить хоть кое-какие сведения о недоступном соседе».

Пржевальский охарактеризовал политическую обстановку в этом районе Азии и сделал вывод: «Духовное владычество Далай-Ламы, не уступая в силе средневековой власти пап, широко раскидывается по всей Внутренней, Восточной и Южной Азии. В опытных и талантливых руках духовная власть, располагающая 250-ю миллионами последователей, составляет силу страшную. Приласкать ее, задобрить, а если будет возможно, то и подружиться– вот в чём, мне кажется, Россия может найти себе немаловажную выгоду. Обстоятельства нам вполне благоприятствуют: изолированный Тибет пока ещё не имеет друзей; русское имя, сколько мне приходилось слышать в самой глубине Азии, пользуется симпатией; подобное настроение трёх миллионов номадов, при случае, может также пригодиться в нашу пользу».

Обосновывая важность данной экспедиции, Пржевальский опирался на наличие перспектив в научных открытиях этого горного района Азии, являющегося фактически белым пятном в географии и естествознании. Практические наблюдения исследованных мест показали, что карты из Китайских источников имеют массу неточностей и ошибок. А ознакомление с буддизмом в самом его центре представляет многосторонний интерес, ради которого можно, не задумываясь, рискнуть на все невзгоды трудного путешествия.

«При том, научные исследования, – как весьма справедливо выражено в письме товарища министра иностранных дел г. военному министру, – будут маскировать политические цели экспедиции, и отклонять всякие подозрения наших недругов»…Он предлагал командировать какое-либо особое лицо, подобранное из преданных России буддистов в этот недоступный для европейцев район.

Данный план предписывал поручить духовнику в Лхасе разведку особенностей политического строя Тибета, его отношений с Китаем и другими народами, влияния Далай-Ламы на обстановку за пределами своего государства, а также рассмотреть возможность параллельно «завязать и упрочить какие-либо отношения с главою буддизма».

В состав этой экспедиции он рекомендовал:

двух помощников;

препаратора;

двух переводчиков;

двух проводников;

семь казаков.

Пржевальский определил стоимость предстоящей экспедиции на два года суммой затрат в 27810 р., а так как от незавершённой Лоб-норской экспедиции ещё осталось 8000р., то он решил ходатайствовать о выделении меньшей суммы – 20000 р., не считая прогонов и содержания по службе. В общий расчёт включались только обыкновенные подарки: часы, ружья, револьверы, зеркала и пр.

«Если же правительство желает послать подарки Далай-Ламе, его сподручному Бань-Цинь-Эрдени [540] равно как и китайскому резиденту в Лхасе, какие-либо ценные вещи, то их покупка должна быть произведена из особых средств»… – писал он.

В конце сентября 1878 г. Николай Михайлович вновь приехал в Петербург, где узнал, что вопрос о его новом путешествии был на рассмотрении МИД и Военного министерства. Для утверждения экспедиции ждали возвращения царя из Крыма, хотя это были формальности. Председатель географического общества, Великий Князь Константин Николаевич, курировавший данные мероприятия, просил министра финансов, генерал-адъютанта Грейга, «испросить Высочайшее разрешение на отпуск необходимых сумм».

«Нельзя не признать, – писал при этом Великий Князь, что одним из главных деятелей нашего времени на поприще изучения Центральной Азии, является полковник Пржевальский. Его научные заслуги высоко оценены всеми русскими учёными учреждениями, увенчаны рядом самых почётных наград на Западе, и, без сомнения, заслуживают всякого поощрения и поддержки со стороны правительства».