Александр Скопинцев – Одна Бездна на двоих. Далеко от своих. Близко друг к другу (страница 10)

Но ответила ему только эхо – жестокое напоминание о том, что он один. Совершенно один во всей этой вселенной.

Челнок был стандартным инженерным судном – рабочей лошадкой флота, предназначенной для ремонтных работ в открытом космосе. Внутри аккуратно расположились ящики с инструментами, запасными деталями, расходными материалами. Роман, будучи пилотом флагмана, не имел большого опыта в работе с инженерным оборудованием, но взял только то, в чем был абсолютно уверен: плазменные резаки, которые могли прорезать металл, мультитулы, универсальные пилы, различные мелкие инструменты.

В кормовом отсеке, словно подарок судьбы, он нашел запечатанный ящик с армейскими продовольственными пайками и несколько резервуаров с очищенной питьевой водой. Этих запасов хватило бы на месяц строгой экономии, а может быть, и на полтора, если питаться раз в день.

– Мою спасательную шлюпку разнесло в щепки во время катастрофы, – пробормотал он, осматривая искореженные обломки в грузовом отсеке. – Но вот эта часть верхней обшивки… Да, она может сгодиться.

Все, что не боялось падения, все, что не могло разбиться при ударе, он сбрасывал вниз в противоударных контейнерах, молясь, чтобы полезные инструменты и припасы не пострадали при падении на песок. Более важные и хрупкие предметы он бережно упаковал в герметичные отсеки своего пилотского скафандра.

Когда весь полезный груз был подготовлен к транспортировке, Роман совершил самый рискованный поступок в своей жизни – рискнул снять шлем в атмосфере неизвестной планеты. Воздух пах океаном, гнилой растительностью и чем-то металлическим, но дышать им можно было. Кислорода было достаточно, токсичных газов он не почувствовал. Никаких немедленных отравлений не последовало – это был обычный воздух, пригодный для дыхания человека. Он только молился всем богам, чтобы здесь не было невидимых патогенных бактерий, вирусов или споров, которые могли бы медленно убить его изнутри.

Спуск с джет-паком прошел без катастроф, хотя топлива оставалось критически мало. Роман аккуратно опустился на красный песок рядом с разбросанными контейнерами, и его ноги подкосились от облегчения. Он выжил. Пока что он выжил.

Несколько часов спустя, когда чужое солнце начало клониться к горизонту, Роман сидел возле костра, разведенного из сухих обломков дерева. Он грелся от холодного, влажного ветра, дующего с океана, и медленно жевал безвкусную питательную пасту из армейского пайка. Перед ним лежала внушительная гора спасенного оборудования – инструменты, припасы, запчасти. У него были все шансы выжить, по крайней мере, ближайший месяц. А там… там видно будет.

– Я даже чувствую некоторую гордость за проделанную работу, – пробормотал он, разжевывая резиновую на вкус пищу. – Триста человек погибли, а я.. я все еще здесь. Я все еще борюсь.

Но слова прозвучали горько. Какая гордость может быть в том, что ты остался жив, когда все твои товарищи мертвы? Какая гордость в том, что ты единственный, кто видел, как великолепный «Асгард» превратился в облако плазмы и обломков?

Солнце садилось за бесконечный горизонт океана, окрашивая небо в кровавые, апокалиптические тона. Волны становились спокойнее, но из джунглей доносились новые, более зловещие звуки – ночная жизнь планеты просыпалась, и что-то подсказывало Роману, что местные хищники выходят на охоту именно в темноте.

Роман Крестов, единственный выживший с флагмана «Асгард», последний свидетель великой катастрофы, в которой погибло триста его товарищей, готовился встретить свою вторую полную ночь на неизвестном, враждебном мире. Он не знал, станет ли эта ночь последней в его жизни, но знал одно – он будет бороться до конца. За память о погибших. За право на жизнь. За надежду когда-нибудь вернуться домой к своей Лютеции.

Костер потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на красный песок. В этих тенях Роману мерещились лица его мертвых товарищей – они словно наблюдали за ним, ждали, сможет ли он выжить там, где они не смогли.

Роман всё чаще покидал свой импровизированный лагерь на побережье, словно невидимая сила тянула его вглубь этого красного, дышащего жизнью мира. Каждое утро, когда алое солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая красно-белые облака в оттенки крови и молока, он брал самодельный посох из обломка антенны и отправлялся в джунгли – не столько из любопытства, сколько от невыносимой тяжести одиночества, которая давила на грудь свинцовой плитой.

Дни здесь тянулись как липкая патока времени, каждый час отмерялся болезненными ударами сердца, каждая минута превращалась в маленькую вечность. Роман потерял счёт дням – то ли месяц прошёл с момента крушения, то ли три, то ли полгода. Время на этой планете словно застыло в красноватом янтаре заката, который никогда не переходил в настоящую ночь, а лишь сменялся тусклым свечением двух спутников.

Зелёная стена растительности встречала его каждый раз одинаково – влажным дыханием тумана, переплетением лиан толщиной с человеческую руку и пронзительными криками невидимых существ. Красноватая почва под ногами хлюпала от постоянной влаги, оставляя на подошвах его потрёпанных ботинок липкие следы, которые тут же покрывались опавшими листьями размером с ладонь. Эти листья шелестели под ногами с тихим шёпотом, напоминавшим голоса.

– Ещё один день, – шептал он сам себе, раздвигая очередную завесу из свисающих побегов, покрытых росой, которая стекала по его лицу солёными дорожками, смешиваясь с потом и слезами, которые он уже не стыдился проливать. – Ещё один чёртов день в этом красно-зелёном аду, где даже воздух пахнет забвением.

Тишина джунглей была не просто отсутствием звуков – она была присутствием чего-то большего, чего-то давящего и всепоглощающего. Роман чувствовал её физически, как тяжёлое одеяло, которое накидывали на его плечи каждый раз, когда он углублялся в чащу. Иногда ему казалось, что за ним кто-то наблюдает – не хищник, не враг, а само это место, эта планета, изучающая его с холодным любопытством исследователя, препарирующего очередной образец.

«Я схожу с ума, – думал он, останавливаясь возле очередного ручья и опуская в прохладную воду дрожащие руки. Медленно, методично, день за днём я теряю рассудок в этой зелёной тюрьме без стен.

Но с каждым походом джунгли открывались ему всё больше, становясь одновременно более знакомыми и более чужими. Он научился различать звуки – те пронзительные вопли, которые поначалу заставляли его хвататься за самодельное копьё, оказались всего лишь перекличкой ярких птиц, похожих на попугаев, но размером с орла. Их оперение переливалось изумрудными и золотыми оттенками, а клювы были настолько массивными, что казались способными перекусить человеческую кость одним движением.

Эти создания наблюдали за ним с ветвей исполинских деревьев, поворачивая головы с механической точностью роботов. В их глазах – маленьких чёрных бусинках – не было ни любопытства, ни страха, только равнодушное изучение. Роман часто ловил себя на том, что разговаривает с ними, ведёт долгие монологи о войне, о доме, о товарищах, оставшихся в космосе.

– Знаете ли вы, что такое дом? – спрашивал он у одной особенно крупной птицы с переливающимся оперением. – Это не место, где ты родился. Это место, куда ты хочешь вернуться каждую ночь, засыпая под чужими звёздами.

Птица молчала, лишь иногда издавая тот самый пронзительный крик, который поначалу пугал его до смерти.

Роман обнаружил, что эти создания – всего лишь падальщики, хотя их крики действительно напоминали рычание хищника. Они слетались к остаткам морских выбросов, которые волны оставляли на берегу, и с жадностью пожирали разлагающуюся плоть. Постепенно он понял, что на этом острове, возможно, вообще нет крупных хищников – по крайней мере, тех, что представляли бы угрозу для человека. Это открытие не принесло ему облегчения, скорее наоборот – усилило ощущение нереальности происходящего.

«Даже опасность была бы лучше этого, – размышлял он, сидя у костра и смотря на звёзды, которые здесь складывались в незнакомые созвездия. По крайней мере, борьба за жизнь дала бы смысл каждому дню. А так… что я здесь делаю? Для чего выживаю?

Его главными находками стали ручьи. Тонкие серебряные нити воды, стекавшие с невидимых горных вершин, терявшихся в вечной дымке облаков. Каждый новый источник он отмечал в памяти, создавая мысленную карту этого места – единственное, что ещё связывало его с прежней жизнью.

Здесь – между двумя исполинскими деревьями с корнями-контрфорсами, чьи стволы были настолько массивными, что в них можно было бы вырубить целые жилые комплексы. Там – в ложбине, где красная земля была особенно влажной и пахла железом, напоминая о крови, пролитой в последнем сражении. Ещё один – совсем близко к обрыву, где джунгли внезапно обрывались, открывая вид на бескрайний океан, который простирался до самого горизонта, как жидкое зеркало отчаяния.

Роман научился собирать то, что океан выбрасывал на берег. Странные существа, отдалённо напоминавшие моллюсков, но с раковинами спиральной формы и мясом, которое под воздействием огня становилось почти съедобным. Поначалу каждая трапеза была русской рулеткой – он не знал, какие из этих созданий съедобны, а какие могут отправить его в мучительную агонию. Но голод был сильнее страха, а страх смерти – сильнее инстинкта самосохранения.