Александр Скопинцев – Одна Бездна на двоих. Далеко от своих. Близко друг к другу (страница 11)

Несколько раз он просыпался среди ночи, корчась от боли в животе, когда неизвестные токсины терзали его изнутри словно живые существа, пожирающие его плоть. Холодный пот покрывал лоб, руки тряслись, как у наркомана в ломке, а в горле стоял металлический привкус, напоминавший вкус крови и страха. В такие моменты он лежал на своей самодельной циновке, смотрел на чужие звёзды и думал о том, что, возможно, это и есть его конец – медленное отравление в одиночестве, без свидетелей, без последних слов, без могилы с именем.

Но каждый раз, когда рассвет окрашивал небо в алые тона, он возвращался к жизни, отмечая в памяти ещё одного смертельного обитателя этих вод. Его организм постепенно адаптировался, иммунная система училась распознавать опасность, но душа с каждым днём становилась всё более хрупкой, всё более уязвимой для отчаяния.

– Что меня не убивает, делает сильнее, – бормотал он, разжигая костёр из сухих веток, но слова звучали пусто, как заученная мантра. – Старая как мир истина, которая в космосе обретает новый смысл. Только вот смысл этот – пустота.

Дни сменялись неделями с монотонностью тюремного режима, недели – месяцами, которые превращались в бесконечную череду одинаковых рассветов и закатов. Роман потерял счёт времени, ориентируясь лишь на движение алого солнца и фазы двух спутников, которые каждую ночь танцевали в небе свой древний танец – единственную красоту в этом мире забвения.

Он поселился как можно ближе к берегу, построив нечто среднее между хижиной и бункером из обломков своего шаттла, чтобы не упустить момент, когда в зените появится спасительный силуэт корабля. Эта надежда стала его религией, его единственной молитвой, которую он повторял каждое утро, поднимаясь на самую высокую точку своего лагеря.

Каждое утро он взбирался на обломок носовой части разбившегося челнока – металлическую гору, которая когда-то была гордостью военной инженерии, а теперь служила смотровой вышкой для отчаявшегося человека. Он всматривался в даль через самодельный бинокль, собранный из оптических элементов приборной панели, и его глаза слезились от напряжения и солёного ветра.

Океан простирался до самого горизонта, где сливался с небом в размытой дымке, создавая иллюзию бесконечности. Иногда ему казалось, что он видит что-то – тёмную точку, след от двигателей, отблеск металла. Сердце начинало биться быстрее, руки дрожали, он хватался за сигнальную ракету, готовый выстрелить в небо красным криком о помощи. Но это всегда оказывались игрой света и тени, миражами, рождёнными отчаянием и бесконечным ожиданием.

Каждый такой ложный сигнал опустошал его сильнее предыдущего. Роман научился плакать беззвучно – не от боли, а от безысходности, от понимания того, что надежда может быть самой жестокой пыткой, когда она не сбывается день за днём, месяц за месяцем.

И вот однажды, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая облака в знакомые оттенки крови и надежды, Роман увидел это. Тонкая, почти незаметная полоска, прочерченная высоко в небе – ионный след от магнитных двигателей. Настоящий, неопровержимый, красивый в своей технологической точности.

Сначала он не поверил собственным глазам. Слишком много раз его обманывали облака, птицы, игра света на воде. Но след был там, медленно расширяясь в разреженной атмосфере, оставляя за собой тонкую нить надежды, протянутую между звёздами.

– Корабль, – прохрипел он, не веря собственным глазам, голос звучал как молитва умирающего. – Живой корабль! Боже мой, живой корабль!

Он не видел самого судна – оно было слишком высоко, слишком далеко. Но след был настоящим, неопровержимым доказательством того, что цивилизация ещё существует, что где-то среди звёзд люди продолжают свой путь, что война и торговля идёт, что жизнь продолжается без него.

Роман метнулся к радиостанции, которую он собрал из обломков своего шаттла. Пальцы дрожали так сильно, что он несколько раз промахивался мимо переключателей, когда включал передатчик, перебирая частоты в отчаянной попытке выйти на связь.

– Алло! Алло! – кричал он в микрофон, его голос срывался от напряжения и месяцев молчания. – Здесь Роман Крестов, позывной «Сокол-Семь»! Я на неизвестной планете, координаты… чёрт возьми, я не знаю координат! Я не знаю, где я! Вернитесь! Пожалуйста, ради всего святого, вернитесь!

Слова лились из него потоком, как вода из прорванной плотины. Все те речи, которые он произносил в своём воображении, все мольбы, которые он шептал звёздам в бессонные ночи, все проклятия и благословения – всё смешалось в один отчаянный крик о помощи.

Он переключал частоты с лихорадочной поспешностью, настраивал мощность, пытался поймать хоть какой-то отклик. Пальцы метались по знакомым переключателям, мышечная память пилота подсказывала нужные движения. Импульсные сигналы, аварийные частоты, военные каналы, даже гражданские волны.

– Я здесь! – надрывался он, чувствуя, как голос садится от крика, как горло превращается в рваную рану. – Я жив! Я ещё жив! Вернитесь, прошу вас! Не оставляйте меня здесь умирать в одиночестве!

Слёзы текли по его бороде, смешиваясь с потом и солью морского ветра. Он кричал имена товарищей, номера эскадрилий, коды опознавания – всё, что могло хоть как-то идентифицировать его как союзника, как человека, достойного спасения.

Но эфир отвечал ему только шипением статики. Белый шум космоса, равнодушный и безжалостный, поглощал его мольбы, как океан поглощает крики тонущего. Корабль, оставивший след в небе, продолжал свой путь к неизвестной цели, не подозревая о том, что внизу, на этом затерянном клочке суши, человек борется за свою жизнь и рассудок.

Роман продолжал вызывать в эфир ещё час, пока не осип окончательно, пока его голос не превратился в хриплый шёпот. Он сидел возле радиостанции, глядя на угасающий в небе ионный след, и чувствовал, как надежда медленно вытекает из него, оставляя после себя не просто пустоту, а что-то большее – абсолютную безнадёжность, которая была тяжелее любой боли.

– Дружественный или враждебный, – прошептал он, откидываясь на спинку самодельного кресла, которое он сколотил из обломков пилотского сиденья. – Какая разница? Любой лучше, чем умирать здесь в одиночестве, в забвении, как будто меня никогда не существовало.

Этот день стал переломным не потому, что принёс надежду, а потому, что окончательно её убил. Роман понял, что больше не может полагаться на случай или судьбу, на милость богов или волю вселенной. Спасение не придёт само собой – его нужно заработать, выстрадать, вырвать из цепких лап этого красного мира. Но самое главное – он понял, что спасение может и не прийти вовсе.

– Я человек, – сказал он вслух, поднимаясь с кресла на дрожащих ногах. – Я разумное существо. Я создан для того, чтобы думать, мечтать, любить, строить будущее. Но здесь… здесь я просто выживаю.

С тех пор он стал чаще подниматься в горы, туда, где джунгли редели и открывались виды на океан. Красная земля под ногами становилась каменистой, воздух – более разреженным. Он искал возвышенности, откуда можно было бы подавать сигналы, места, где можно было бы развести костёр, видимый с орбиты. Но искал уже не с прежней лихорадочной надеждой, а с методичностью человека, выполняющего работу.

Каждый день был борьбой – не столько с голодом, жаждой или опасностями этого мира, сколько с самим собой, с желанием просто лечь на красную землю и не вставать. Борьбой с отчаянием, которое шептало ему по ночам, что всё бесполезно, что он забыт. Борьбой с одиночеством, которое превращало его голос в эхо, а мысли – в бесконечный внутренний монолог безумца.

Но Роман держался не потому, что верил в спасение. Он держался потому, что в глубине души принял свою судьбу. Принял то, что эта планета станет его домом, его тюрьмой и его могилой. Принял то, что его история закончится здесь, среди джунглей и чужих звёзд, без свидетелей и без славы.

И в этом принятии была не покорность, а странная форма мужества – мужества продолжать жить не ради надежды на спасение, а ради самой жизни. Потому что он был человеком. И пока он дышал, пока его сердце билось под чужими звёздами, человечество не умирало в этой части галактики.

Даже если он был одиноким.

Глава 4: Цитадель одиночества

Диск местного светила, имя которому Роман так и не удосужился придумать за все эти месяцы, медленно погружался за горизонт – точно раненый титан, истекающий огненной кровью в чёрные воды безымянного океана. Небо над этой забытой богами планетой расцветало пугающей палитрой – ржавые оттенки переплетались с раскалённой медью, багровые полосы облаков тянулись, как старые рубцы на иссечённой коже, а высоко, в тончайших слоях атмосферы, колыхались белёсые перья, похожие на крылья ангелов смерти.

Роман медленно распрямил спину, откладывая в сторону очередной лист лианы – растения, ставшего его верным соратником в этой беспощадной борьбе за выживание. Он не был здесь исследователем, первопроходцем или героем – он был беглецом. Загнанным зверем, скрывающимся от людей. От людей, чьей мести он не мог избежать.

От братьев Доноров.

Карл Донор был мёртв. И хотя Роман не поднял на него руки, хотя проклятая случайность и чужая подлость свели его счёты с жизнью – братьям Карла не нужна была правда. Им нужна была месть. Им была нужна его, Крестова, кровь. Он помнил их взгляды. Помнил, как сжимались в их руках тяжёлые пистолеты. Помнил, как в их глазах, холодных и пустых, отражалась жажда расправы. Бежать от них – значило выжить. Значило иметь шанс вернуться к ней… к Лютеции. Единственной, кто ещё, может быть, верил ему. Единственной, ради кого стоило цепляться за жизнь.