Александр Сих – Молодость – зеркало юмора и сказок (страница 4)

Через месяц оклемался наш тореадор. А Кешу председатель продал от греха подальше, чтоб вендетту избежать. Бычок сам был рад, даже в кузов без принуждения залез. Всё водителя подгонял, головой тряс, мол, ехать пора отсюда. Да и проку от него уже не было никакого. В последнее время нервный стал: всё время посматривал с опаской на приближающихся мужиков. Ещё издали, прищурив глаз, разглядывал – не Григорий ли идёт, и вздыхал с облегчением. Даже похудел. А любовные утехи совсем из головы выветрились. На почве всепожирающего страха развивалась психо-невро-гришафобия, больно ударившая по мужским способностям бедолаги. Сколько коровы за ним ни гонялись, взаимности не добились. Вот и получается, что в итоге моральную победу одержал Григорий.

О-ох, что-то долго нету братишки?! Выдыхаться уже устал. Второе дыхание не открывается, а первое уже закрывается. Надо сделать глубокий вздох. Аж голова закружилась. Аромат-то какой! Созревание плодов – самая лучшая пора года!

Рассказываю дальше. Григорий с пауками спит. Илья с пауком на брудершафт пьёт, а Манюня, от височного помутнения – виски уж больно крепкий, – решилась на стриптиз. Надо же когда-то начинать. Вскочила… хотя нет, не вскочила – куда там вскакивать! Вползла на стол и давай, дёргаясь, одёжку скидывать. Зрелище не для слабонервных. И не для трезвых. Фуфайку в одну сторону, валенки в другую. Один на Григория упал, вторым Илью, вместе с пауком, к стене снесло. Дальше, кто трезвее, глаза позакрывали. Не от стыдливости, конечно. Тошнить сильно стало всех, и отрыжка пошла противная. Уж больно зрелище экстремальное. Бурно аплодировали только два человека: самый хитрый мужик нашей деревни Толик и Вася – муж Манюни, нынешний. Вася видел только ноги, и то до колен – дальше голова не поднималась, только кружилась – то по плечам ушами бил, то вертел вокруг своей оси, – а потом разочарованно падала на стол. Но кричал во всё горло: «Валюха, давай!» Хотя Валюха спала рядом, на его же плече.

Я уже говорил, что Толик самый хитрый мужик округи. Только хитрость его заподлянская. Сплетник и интриган. Но в компанию берём. Он, в дополнение к предыдущим качествам, ещё и куркуль, потому при деньгах. Мы его к себе, как в кино, по билетам пускаем. Покажет перед входом билетозаменителей штуки три – заходи! Захочет посмотреть вторую серию – давай ещё на три! Назавтра сердечные капли пьёт – жалко вчерашних денег, хоть и кино интересное. А через месяц, когда старая боль утихнет, приходит за новой. Тянет в компанию. Вся деревня знает, что он сердечник. Только не все знают, на какой почве.

Вот и на этот раз – не со злобы, конечно – решил поссорить Васю с Манюней. Во всех подробностях «настучал» ему про стриптиз жены. Вася, парень сдержанный, в основном. Спокойно и молча настучал Толику по макитре и вздохнул с облегчением. «Как хорошо, – говорит, – что я не видел этого кошмара. Дома, перед ночлегом, и то всегда успеваю выходить покурить».

После этого случая все с удивлением стали замечать, что Толик перестал вести компрометирующие селян разговоры. Зауважали парня – одолел такой недуг! Оказалось, напрасно зауважали. Эта гнида завела массовые знакомства в соседних деревнях, и каждый вечер, на велосипеде, совершала велопробег – «тур де родная сторона». Наносил визиты вежливости. И как выяснилось, имел огромный успех в обществе. Мужику – бац бутылку магарыча на стол, бабе – хлоп в ухо… комплимент, типа: «А знаете, что я вам расскажу?» Всё! Вся аудитория с растопыренными ушами у ног проходимца. Скоро каждый житель района знал о каждом из нас такое, что и мы сами не знали про себя. Сделал полную флюорограмму всем без исключения. Не пожалел ни стариков, ни вдов, ни детей. Фашист! На урегулирование вопроса отправили делегата – Григория. Он в два счёта, одной железной логикой, вторую даже из кармана не доставал, доказал всю гибельность выбранного Толиком жизненного пути. Осознал сполна: целую неделю в красном уголке проводил день открытых дверей. Сельчане брали компенсацию. Даже баба Марфа, которую Толик бессовестно уличил в прелюбодеянии, и та приковыляла с палочкой на огонёк. Палочку принесла для устрашения Толика. Поднесла к его носу и минут пять на этом эпизоде была нажата пауза. Шевелились только бабкины губки и Толика глазки. Особенно глазки: они то сходились на конце палочки, то шмыгали по сторонам в поисках защиты, то от страха закатывались в лоб – с глаз долой.

Теперь, если уж совсем становится невмоготу, ездит на рынок. Там отводит свою мелочную душонку. Мы посоветовались и плюнули на него. Больной человек неизлечимой болезнью. Пусть ездит. О, и братуха едет! Пойдём завтракать. Завтрак, не обед, должен быть малокалорийным: фрукты, овощи и что-нибудь из зерновых культур. Пшеничная хороша! Будете в наших краях – милости просим!

Просьба бедолаги

Рассказ написан на стыке года свиньи и года мыши. Действие разворачивается в магазине на селе, примыкающем вплотную к городу. Утром.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Продавец – женщина Нина, лет сорока.

Посетитель, или, скорее, проситель – потёртый жизнью мужчина 50 лет, от имени которого и ведётся повествование.

Оба коренные сельчане.

– Нина! Нинок! Нинуля! Дай бутылочку беленькой в долг!. Ну нету у меня счас денег! Обносился, обтёрся, обветшал; истратился, издержался, иссяк. Где я их возьму? Воровать у людей грешно, на предприятия не проберёшься – кругом охрана. Подделывать не умею. Да, честно скажу, и побаиваюсь – статья уж больно крутая, а годы преклонные. Это не раньше! Как, какие годы? Вот скажи мне, дорогая моя Нинуленька, ты видела, чтоб собака дотянула до полтинника? А я, при моей собачьей жизни, дотянул. И очень не хочется её остаток провести на цепи, когда всю жизнь свободной дворнягой пробегал.

Да, дворнягой, родословная подвела в последних коленах. А на брюхе выползать в породистые псы гордость не позволяла. Где моя счас гордость? При мне. Всё своё ношу с собой. А я не клянчу! Я культурно вежливо прошу. Я проситель, а не попрошайка! Это две большие разницы. Попрошайка на паперти возле церкви, а я в родном магазине у односельчанки. Которая, кстати сказать, отличается своей ласковостью и добротой, сочувствием и состраданием, пониманием и высоким гражданским сознанием. Это не лесть – это чистая правда!

Всё равно не поможет? Жаль. Я не Цицерон и не обладаю даром красноречиво убеждать, но это крик о помощи измученной души. Не вчера я её мучил – вчера я её лечил. А болеть начала с утра. Согласен, душу этим не вылечишь, но боль притупить можно. С кем пил? Да сосед, паразит, припёрся радостный на сносях. В смысле, – упакованный. Ага, беременный?! Спиртным. Что за радость? Жена с детьми уехала. Если бы! Увы, – только на выходные. К родителям. Да нету его! На работу вызвали, сволочи! А ты мучайся. Страдай. А ещё друг! Как это, зачем вчера пил? А когда ещё такая возможность представится? Лучше сегодняшние страдания, чем последующие сожаления. Физические мучения сносить легче, чем моральные.

Нинушенька, дай мне на крестик, который поставила на мне жизнь! Может и я на ней поставил, не спорю. Дай страдальцу в крестах! Эх, креста на тебе нет. Опои страждущего и жаждущего, не дай засохнуть и завянуть, как Николай, в расцвете лет и сил. Не дай усопнуть отроку грешному, не покаявшись! На сухо не кается – только икается. Когда подумаю о геенне огненной. А хочешь расскажу, как я в молодости фальшивомонетчиком был? Мне бы в то время современную технику, я бы опередил государство в выпуске денежных знаков. Я очень старательный. И трудолюбивый. Если, конечно, мне нравится работа. В этом вопросе я очень щепетилен. Нельзя сделать хорошо работу, которая тебе не по нутру. Всю жизнь страдаю от этих противоречий. Если мне нравится работа – я не нравлюсь работодателю, если я нравлюсь работодателю – мне не нравится работа. И работодатель становится противен и омерзителен. Так и хочется, не приступая к работе, набить ему морду. Чтоб не обманывал. Кто честный? Я по глазам вижу все его подлые мыслишки. Я ещё не приступил к работе, а он, подлец, уже подсчитывает, сколько на мне, дураке, заработает. Не глаза, а табло счётной машинки. Циферки так и крутятся. В одном – евро, в другом – доллары. Разъевшаяся личинка капитализма! А когда выползает из своего кокона – в десять раз становится ненасытней.

Где мне больше всего понравилось работать? Я много где трудился! Неплохо было на мясокомбинате. Кого выгнали? Сам ушёл. Жалко живность. Насмотришься на эту жестокость и сам ожесточаешься душой. Становишься агрессивным. Нейтрализуешь алкоголем. Выпьешь, дашь кому-нибудь в морду – смотришь, и легче. Один раз не тому дал. Посторонний в цеху оказался. Для чего пролез? Украсть! Я ему его галстук вокруг шеи намотал и допрос учинил. Покраснел, от стыда что попался, глаза выпучил, хрипит. Не успел сознаться. Мастер смены прибежал. Оказалось – директор! Новый. С производством знакомился. Кто же знал? Их меняют, как хамелеон окрас. Успел уволиться по собственному, пока директор в больнице лежал. Рассказывали, что потом искал своего душителя. Хотел поблагодарить за бдительность.

На молочно-консервном было хорошо. Молоко меняли на вино, а закуска всегда возле рта. Тоже сам уволился. Невмоготу стало смотреть на консервы – тошнило и рвало. Издержки производства. Причём тут – жрать надо меньше? Директор – изверг! Застукал на обмене товара. Консервы меняли на пшеничную. Не, не уволил. Заставил сожрать все консервы. Двадцать пять штук на троих, без вспомогательных средств, то есть всухую. Тиран! Кто не сожрёт, говорит, уволю по статье, а кто сожрёт – по собственному. Из нас троих я один по собственному и уволился. Нисколько не жалел. Я и теперь на них не могу смотреть, даже снаружи. Вот сколько с тобой разговариваю, ни разу не глянул в их сторону. Боюсь, не выдержу усугубления состояния.