Александр Шляпин – Смоленский роман (страница 1)

Смоленский роман

Глава первая

Леди

Леночка Лунёва появилась в нашем дворе примерно, за три года до начала этой проклятой войны. Из худой, угловатой девчонки с пшеничными косами, она вдруг незаметно превратилась в статную девушку ангельской красоты.

Её мать, Галина Алексеевна Лунёва, от природы была очень красивой женщиной, что сказалось на её дочери. После смерти мужа, командира РККА, который погиб на Дальнем Востоке во время боев за Халхин–Гол, она с дочкой переехала из Читы в родной и, любимый ей Смоленск. Устроившись на работу во вторую «Советску больницу» в хирургическое отделение, она за свою добрую душу и волшебные руки, дарованные ей Богом, совсем скоро завоевала безграничную любовь смолян.

Вот так новая жизнь семейства Лунёвых без мужчины в доме, покатилась в обычном и размеренном для того времени ритме. Ленка вместе матерью жила недалеко от больницы — в Офицерской слободе. Их пристанищем стал двухэтажный деревянный барак, где была обычная для того времени, коммунальная квартира на четыре семьи с печным отоплением. Там всегда воняло котами, которые метили свою территорию, керосином и низкосортным бурым углём, которым в те давние времена топили печи. Огромные черные тараканы прятались по углам и щелям, ожидая, когда хозяева разойдутся по своим делам, чтобы тут же набросится на помойные ведра в поисках хлебных крошек и прочих остатков пищи. Не смотря на свалившиеся, плечи Лунёвых трудности, Ленка кроме последнего класса простой общеобразовательной школы, еще умудрялась учиться и в музыкальной школе. Каждый день в одно и то же время, она проходила по тропинке мимо куста сирени, который рос во дворе. Под своей сенью он прятал местную шпану, скрывающуюся от родительского глаза. Там на дворовом столе они резалась в карты на щелбаны, окурки, и, даже жалкие медяки, которые удавалось заработать, промышляя любой работой.

Здесь была свобода: здесь можно было курить, ругаться, не опасаться тяжелых отцовских оплеух. Здесь ребята взрослели, здесь во дворе постигали науку настоящей дружбы и первой юношеской любви, которая рано или поздно входила в их сердца, превращая юношей в настоящих мужчин.

Леночку Лунёву в нашем районе знал каждый. Она не была, как некоторые девчонки того времени похожа на пацана с разбитыми коленками. Она была не только красивая, но и какая–то не совсем современная и, не по годам серьезная барышня. За свой добродушный характер, за милую ангельскую внешность, за ямочки на щеках, и эти чертовски соблазнительные губы-вишенки, получила она прозвище Леди.

Ребята, по своему не особо глубокому образованию, считали, что слово Леди с английского языка, переводится — как девушка внеземной красоты. В её присутствии, ребята, почему–то всегда, «надувались», словно удоды в период брачных игр, изображая из себя английских джентльменов и, как по команде тушили окурки, и даже переставали ругаться матом, стараясь показать, что и они тоже прекрасно воспитаны. Всем хотелось показать, что они тоже достойны её любви и внимания.

— Во, во, гля…. пацаны, Ленка шпилит на пианине тринкать! Вот это бляха медная — краля! Издалека видно — кость голубая! — вздыхая, говорил конопатый Эдик. — Эх, если бы я парни, был бы, хоть чуток постарше…. Я бы точно закадрил её…. Люблю, когда на пианине играют….

— Голубая кость — закадрил, — спрашивал его Синица, растягивая свой рот в улыбке.–Ты, кто такой Хмелевский? Ты кадритель, свою рожу конопатую в зеркало зырил? Тоже мне — ухажер нашелся!? Ты еще зелень сопливая, а всё туда же! Нет, не по твоему карману такая краля! Ей прынц нужен, а ты так себе — шкет малолетний….

Эдик недовольно щурился, и от этих физиономических ужимок, казалось, что конопушки на его лице становились еще больше и сочнее, словно наливались гранатовым соком.

— А что я!? Да, правда! Я еще не вырос, но когда я стану взрослым, знаешь, каким я буду — мама моя дорогая…. Я, буду, как Петр Алейников из фильма «Большая жизнь». Или, как Иван Козловский…. Я! Я, буду петь на эстраде…. Я парни, просто обожаю петь…. Вот тогда таких краль как Ленка, в моей жизни будет целая куча!

— Петр Алейников — Иван Козловский?! Ой, держите меня семеро — пятеро не удержат! Эй, пацаны, вы видали нового Петра Алейникова? Вот — посмотрите — это наш Эдик, по фамилии Хмелевский, собственной персоной! Сидел бы ты уже артист — аферист на своей жопе…. Для этого надо учиться, а не в карты шпилить….

Синица, шутя, натянул козырек кепки Эдику на глаза, и пока тот старался стянуть её, он отвесил ему сочный подзатыльник.

— Санек! Хорош! Больно же, — кричал тот. – Сотрясение мозга мне сотворишь…. Чем я потом мысли думать буду?

Ребята смеялись над малолетним шкетом, уже позабыв про Лунёву. А она лёгкой, почти невесомой походкой шла дальше по дощечкам, лежащим в весенней грязи, и не обращала на их окрики, никакого внимания. В те минуты она думала не о школе, и даже не о музыке и, об уроках по сольфеджио, она думала о своем — о девичьем. Ведь ей скоро должно было исполнится восемнадцать.

Шел месяц май. А в её душе уже вовсю заливались соловьи и, сердце ныло в предчувствии нахлынувшей любви.

— Ты Эдичка, придурок! Мозг иметь нужно, чтобы его можно было сотрясти, — говорил Синица, и вся компания заливалась дружным смехом.

— Нет, парни, скажу вам честно — Ленка, она ведь не просто краля…. Вы гляньте — Ленка — настоящая англицкая Леди! Она — принцесса, — вновь повторял Хмелевский, отходя от подзатыльника.

Синица щелкал щелбан по его макушке, и ребята опять смеялись.

— Валерка, если узнает, он тебе устроит кралю….

— А, что я? Я еще малолетний…. Какой с меня спрос?

Но все это было уже позади Ленки. Лишь отрывки слов доносились до её слуха, вызывая в душе легкий, веселый трепет, который возникает при виде чего–нибудь смешного и забавного. Она не обращала никакого внимания ни на смех, ни на свист и окрики ребятни. Она шла себе дальше, и ей уже не было никакого дела до тех, с кем она еще совсем недавно бегала в школу и делилась последней мелочью на кино. Ленка повзрослела и превратилась в девушку. Она стала настоящей барышней, и теперь мужчины при виде такой красоты, цокали языком и смотрели ей в след, не сводя глаз с её утонченной фигуры.

Глава вторая

Противостояние

Сашка Фирсанов, был одним из обитателей Офицерской слободы. Это был среднего склада паренек с наглой — хамоватой физиономией и, явными бандитскими наклонностями. Он ходил в хромовых сапогах, в которых прятал финку, сделанную из напильника, и в ФЗУшной форме, подпоясанной кожаной офицерской портупеей. Фирсанов был на полгода старше Краснова — его соперника по делам амурным. Ему уже исполнилось восемнадцать лет. Отец Фирсанова, был одним из авторитетных жуликов в довоенном Смоленске по кличке «Гнусавый». В тридцать шестом году, его убили где–то на «воровской малине». Он попал на бандитское «перо» в карточном споре, уличив партнера в шулерстве. После смерти отца, Сашка, недолго воспитывался матерью. Почуяв свободу, он настолько распоясался, что изменить его жуликоватое мировоззрение стало практически невозможно. После семи классов, он пошел учиться в школу фабрично — заводского ученичества. Закончить ФЗУ он не успел. Там он скорешился с местными жуликами и ворами, и перешел бродяжничать по улицам, нападая вечерами со своей гопкомпанией на зазевавшихся горожан. Послужной список задержаний Фирсанова в милицию полнился день ото дня. Уже был не за горами тот час, когда капкан советского закона, должен был захлопнуться, воздав нарушителю заслуженное наказание.

Все пацаны из слободы знали, что Сашка, увлеченный жиганской романтикой, осознано пошел по стопам своего бандитского папаши, пользуясь его авторитетом среди такой же публики, как и он сам. Всей кожей и всей своим нутром, он был готов подражать покойному папаше во всем. Воровская жизнь, наполненная криминальными приключениями, нравилась Фирсану больше чем учеба и общение со своими товарищами по слободе. Он понимал, что выбранная им дорожка прямым ходом приведет его на долгие годы в тюрьму, но такая судьба почему–то его не страшила, а лишь больше придавала криминального куража, словно играл он со своей судьбой в орлянку.

В дворовой компании пацанов фамилия Фирсанов, была сама собой трансформирована. От самых младших, до самых старших — все его звали «Фирсой» или «фиксой». До зубной боли он не любил, когда уличная шпана называет его этой кличкой. Ему казалось, что в ней не было ни харизмы, ни какого–то брутального шарма, который бы помогал ему подниматься по авторитетной жиганской лестнице, приближая его к смоленским жуликам и матерым ворам. Пока он учился в школе, внимания на кличку почти не обращал. Но по мере взросления, это прозвище начало ему надоедать и, даже стало вызывать некое раздражение и озабоченность. Его стало корежить до приступов гнева, когда он слышал, как за спиной кто–то из ребят называл его «фиксой». Повзрослев, он вдруг понял, что его жизнь никогда уже не сможет вернуться в прежнее русло, где у него были друзья, с которыми вырос в одном дворе. Разбитная судьба юного жигана и главаря шайки, нравилась ему больше, и в этом он видел свое настоящее призвание.

…И вот, в один из весенних дней, когда ему надоело копить в себе злобу, Фирсанов собрал на пустыре Загорной, «сход». Обычно ребята там гоняли футбол. Там и состоялась импровизированная «коронация» новоиспеченного криминального лидера.