Александр Шляпин – Максимовна и гуманоиды (страница 9)

– Какой звездолет? Чего ты мелешь? Иди Коля проспись…

– Ты что Гутенморген, думаешь, что я ничего не знаю…

– Что не знаешь, – переспросил Семён.

– Что – это совсем не молочная ванна- это настоящий межгалактический летательный аппарат, – сказал Шумахер.

– Тс- тс, – приложив палец к губам сказал Гутенморген. – Если будешь молчать, я тебе дам пятьдесят тысяч рублей.

– Могила… – Ты Семён, настоящий друг! Ты друзей в беде не бросаешь! Я с тобой пойду в разведку! Я пойду с тобой в разведку, там, в разведке трахнем Светку- Пипетку! – запел Шумахер, и направился к клубу.

– Не говори никому, – крикнул в след Семён.

– Ты же знаешь – я могила, – ответил шатаясь Шумахер.

Семён подозрительно оглядываясь, еще раз обошел звездолет и направился в сторону фермы. Там вдали от основной усадьбы Горемыкино, было заброшенное здание телятника, которое Гутенморген арендовал у бывшего колхоза под склад. Оглядываясь, словно вор Семён, проскочил деревню с Востока, на Запад, стараясь никому не попасться на глаза. Где- то в лесу выли волки, и от этого по спине Семёна бежали огромные мурашки. Ночь была светла. Луна- словно огромная лампочка, повисла над деревней, наводя на волков магическое действие.

Ждать Колю Шумахера пришлось не долго. Еще издали Семён услышал, как возле сельского клуба, завелся тракторный стартер, а следом за ним затарахтел «Белорус». Примерно через полчаса, поднимая клубы снежной пыли, к зданию телятника, подкатил трактор. Он на тросе тащил за собой сворованный дважды «звездолет», который принадлежал неизвестной инопланетной цивилизации. Подкатив к ферме, Шумахер увидел Семёна, который, словно штырь, стоял возле колхозной кочегарки и нервно курил, пряча сигарету в кулак.

– Принимай барин, кастрюлю, – сказал Шумахер, выпрыгивая из трактора. – Ох, и тяжек же гад! Все кобыльи силы вытянул! – сказал он, и постучал валенком по блестящему от снега колесу.

Семён вытащил из- за пазухи деньги. Трясущимися от холода руками он протянул их Шумахеру.

– Окончательный расчет Коля, после праздников! Сейчас сам понимаешь, бабки на исходе, а печатный станок в ремонте!

– Заметано! Мне этих хватит. А после рождества, будь добр мне всё отдай. Ну, давай Семён – бывай! Я в клуб! Там сегодня, настоящий карнавал, – сказал Колька.

Он запрыгнул в трактор и газанув с пробуксовкой, покатил в сторону клуба.

Тем временем Семён, так обрадовался встрече со своей покупкой, что не сдержал эмоций. Решение поцеловать «звездолет» пришло быстрее, чем сработал мозг. Не успел он сообразить, что на улице мороз градусов двадцать пять. Его губы, словно намазанные суперклеем, мгновенно прилипли к холодному инопланетному металлу. Что только ни делал Семён, а отклеиться без посторонней помощи он не мог.

Достав мобильный телефон, он хотел позвонить домой жене. Телефон выскользнул из рук и нырнул в снег. Так и стоял он, вытянувшись в струнку, упираясь руками в инопланетный механизм.

– О, а кто это тут такой, – услышал Семён голос. – Ты, что ли Гутенморген? Народ в клубе веселится, а ты тут какой-то тазик лобызаешь, – сказала Нюрка, которая шла на утреннюю дойку, – И по что ты, цалюешь её?

Семён хотел что-то сказать, но лишь промычал, топая своими валенками на одном месте.

– Во, как тебя милок, пробрало- то! Это ж надо – как?!

Нюрка подошла поближе и запалив зажигалку, стала рассматривать посиневшие губы Семёна, которые в тот момент уже покрылись инеем.

– О, как табе, лихо! Ты, не боись Сеня, я сейчас принесу кипяточку, и мы в твои лизуны отпарим!

Нюрка ушла. Семён сжался весь в комок, ожидая её возвращения. Ему было настолько больно и обидно за себя, за свою дурь, что он, не скрывая чувств, заплакал. Ему в тот миг хотелось выть по- волчьи, но проклятая железка держала мертвой хваткой. Долго ли, коротко ли, но Нюрка пришла в тот самый момент, когда Семён почти распрощался со своей жизнью, потеряв надежду на спасение.

– Что родимый- стоишь? А куда ты на хрен с подводной лодки денешься – то? Вон, как рожа припаялась – хрен отодрать! Сейчас я, касатик, водичкой теплой полью, и ты отойдешь, соколик!

Нюрка из чайника стала лить воду в то место, где крепились губы Семёна с инопланетным «звездолетом». Он почувствовал, как теплая вода коснулась его «ротовых конечностей». Это нежное, словно материнское прикосновение живительной влаги, вселило в него потерянную надежду на жизнь. Рот Семёна Гутенморгена под действием теплой воды, постепенно отошел. Семён отлип. Не удержав равновесие, он завалился задом в снег. Его губы, распухли и напоминали в тот миг, два огромных украинских вареника с вишней. Он хотел Нюрке что-то сказать, но вместо звука своего голоса, он услышал странные звуки. Звуки эти напоминали бьющийся об воду рыбий хвост. Его обмороженные и вытянутые губы странно прыгали перед ртом, и от них исходил не звук – это было какое- то ранее неведанное ему губоплескание.

– О, милок, как твои вареники занемели! Ты Семён, теперь похож на самого Поля Робсона! Тот тоже был на весть мир знаменитый губошлеп! Может и ты, апосля таких стрессов, станешь знаменитым, как сам Поль? Может, в нашем деревенском хоре будешь петь? Ты же мужик видный, и красив – до безобразия, – сказала доярка. – Губы у тебя Сеня, похожи на станок для лобызания баб! Ты ж таперь своими грибами, всех девок деревенских зацелюешь до смерти, – сказала доярка и рассмеялась.

Семён осторожно трогал пальцами рот и удивлялся своему слабоумию. Раз от разу, он что-то старался сказать Нюрке, но губы не слушались его. Они болтались, и ими невозможно было управлять. Губы издавали такое шлепанье, что Гутенморген засмеялся сам. Сейчас ему было просто смешно. Рот не хотел слушаться, будто это был не его любимый рот. Он был – словно чужой. Будто- это был не тот рот, который час тому назад прикладывался к бутылке с самогоном. Будто бы это был не тот рот, который еще два часа назад целовал дома под елкой жену Анюту. Что теперь скажет она, когда увидит эти фиолетовые губы похожие на перезрелые сливы? Что подумает? Тревожные мысли закрались в голову Гутенморгена. Он даже представил себе, как войдя в дом, он получит удар скалкой по голове. И Анька заорет – заорет, на всю деревню, словно сирена гражданской обороны:

– «А, а, а! Где это ты шлялся, кобель ты занюханный? Кто это тебе так „грибы“ отсосал»…

Вряд ли Анька поверит, что вот так, в новогоднюю ночь, он, великий деревенский предприниматель Семён Гутенморген, прилип на ферме к инопланетному звездолёту. Вряд ли она поверит, что он не лобызался эти два часа в деревенском клубе с новенькой практиканткой, слух о которой пронесся по всей деревне, словно курьерский поезд.

Изрядно околев, Семён ввалился в деревенскую котельную. Нюрка к своему заработку доярки, еще прирабатывала истопником, чтобы содержать пятерых детей, которых она родила от разных мужчин. Усевшись на топчан, напротив котла, он взглянул в запыленный осколок зеркала и потрогав вздувшиеся уста, простонал. Грудной рык вырвался из его нутра, напугав даже Нюрку, которая трижды перекрестилась.

– Ты мне Нюрка, шправку напр – напр – напрши! Дря моей Анюты! Напр – напрши, что я к шалезяке швоей ха – харей прилипт!

– Да! Анюта ввалит тебе Сеня, как коню германскому! На кой хрен ты полез целоваться с этой железякой? Невошь ты забогатеть так хочешь, что свою харю в такой мороз суешь туда, куда мой кобель хвост не совал? – спросила Нюрка.

– Ничехо тшы Нюрка, не понимашь. В этой шалезяке тонн двадцать чистого люминия. А може и еще какой хрени? Шла бы ты, к своим коровам, да начинала бы доить, а то молоко перегорит. Тогда тебе предшедатель тошно, как коню навалит. Тшы мне шпрафку будешь пишать?

– А что я тебе напишу? – спросила Нюрка, сворачивая «козью ножку» из собственного самосада.

– А напиши так – Я, Матренкина Нюрка, наштоящей шпрафкой жаверяю, что Шемен Морозофф, в шкобках Гутенморген, получил проижводственную травму в виде обморожения ротовых конешностей, то ешть губьев. Поштавь свою подпишь.

Нюрка, взяв тетрадный лист, посередине вывела:

Справка.

Ниже она написала:

«Настоящая справка дана Семёну Морозову для предъявления жене Аньке, которая подтверждает, что он в новогоднюю ночь получил обморожение рта не в результате страстных поцелуев с чужими бабами, а в результате прилипания к металлическому предмету округлой формы и неизвестного происхождения (предположительно НЛО)».

– Тшы что, дура? Какой на хрен НЛО? Это же корыто для молока ш худолеффшского шыр- жавода. Мне так Шумахер шказал…

– Ты, Семён, сам дурак! Я же видала, как это корыто худолеевского сыроваренного завода над деревней летало, пока не шмякнулось к Канонихе в огород… Я давеча вышла покурить на свежий воздух, гляжу, а это корыто без звуку в воздухе висить, а потом, как полетить: туды – сюды, туды – сюды! Я думала, померещилось мне, а оно во как…

– Тшы, Нюрка, никому не гофори! Я тебя денех дам, чтоб ты молчала. Народ, как прожнает про тарелку, понаедут к нам вшякие профессоры со швоими приборами. Шкажуть, радиация у наш! Жаберуть этот тазик, да ф Мошкву швою шволокут. Они, гады ученыя, фсе в швою Мошкву волокут, что крыши амбарные! А мы по вешне на этой тарелке жемлю пахать будем. Шолярки не надо, ГШМу вшякого не надо. Прифяжем её к плухам, да айда мужички, жемлю пахать и шеять! Ты ж, Нюрка, перфая будешь картошки шажать? – прошепелявил Гутенморген, уговаривая доярку никому не говорить.