Александр Шаров – Повесть о десяти ошибках (страница 74)
«Весна», — подумал Трошин и невольно ускорил шаги.
Не останавливаясь, он спустился по крутому берегу, оперся на санки коленом и огляделся. Кое-где сквозь трещины темнела вода. Было тихо, озеро спало.
Солнце пригревало все сильнее, и с каждой секундой усиливались капель, шум ручейков, со всех сторон торопящихся к озеру, шорохи, шелесты, разноголосое птичье пение. У самого берега, возле норы, Трошин свалил тяжелую кладку, привязал к проволоке веревку, а к концу веревки прикрепил ивовый прут.
На крутом берегу росли три березки, ветла и несколько осин. Трошин внимательно осмотрел деревья одно за другим, проводя ладонью по мокрой коре, наконец облюбовал осину с прямым и гладким стволом и, согнув вокруг нее ивовый прут, прикрепленный к веревке, соединил концы прута проволокой. Потом отошел на несколько шагов, оглядывая сделанное, вернулся, вынул из-за пояса топор и обрубил ветки, мешающие кольцу скользить по стволу.
«Теперь хорошо, — подумал он. — Теперь надежно. Теперь хоть бы самый большой паводок, хоть бы и затопило берег…»
Был еще день, надо спать, но Седой очнулся в одно мгновение и, не раздумывая, рванулся в нижний коридор, точно его швырнуло пружиной. Вода неслась мимо норы, иногда что-то тяжелое ударяло в толстые стены, тогда все вздрагивало, а с потолка коридора падали комья земли.
Седой заглянул в ход Верхней норы, которая почти никогда не затапливалась паводком, но почувствовал, что сыновья уже прошли этой дорогой, и вернулся обратно. Сколько раз он со старой своей бобрихой в такие же паводки провожал в дальний путь подросших детей, чтобы они искали новые места, создавали пруды на протоках и ручьях, пересекавших лесной край, когда-то весь заселенный бобриным народом.
Теперь старая бобриха погибла. Седой остался один, и ему надо заводить новую семью или доживать в одиночку. А озеро пусть останется сыновьям; они уже достаточно выросли и знают, как валить деревья, строить и чинить плотины, заготовлять корм на зиму, рыть подземные ходы, встречать волка, не давая ему зайти со спины, — нелегкую бобриную науку, которой Седой обучался всю жизнь и передал своим детям.
Бобр медленно шел по коридору, втягивая носом с юности знакомые, милые запахи, заполнявшие просторное и крепкое жилище.
Вода шумела все сильнее; вот она, пенясь, неся листы, веточки, щепки, устремилась в кольцевой коридор. Бобр ринулся против течения. Он окунулся, пробрался к выходу, проплыл под водой несколько десятков метров и вынырнул на поверхность, ослепленный ярким светом.
Нельзя было узнать старого леса. Река Суровица, протекающая в километре от бобриного озера, разлилась и затопила лес докуда хватит глаз. Деревья стояли по пояс в воде. Льдины, бревна, оторвавшиеся от плотов, кучи валежника плыли, обгоняя друг друга.
Крутой берег, где под корнями старой ветлы глубоко спряталась верхняя, запасная нора Седого и его семьи, превратился в остров.
Седой выбрался на берег. Заяц с зайчихой сидели под деревом и не отрываясь испуганно глядели на вспененные потоки. Бревна и льдины подплывали к острову и, ударившись о переплетенную корнями, еще не оттаявшую землю, стремительно скользнув в воронку водоворота, выплывали на простор и исчезали вдали.
Мокрые зайцы провожали их глазами, вздрагивая каждый раз, когда течение с силой, точно пробуя прочность маленького острова, ударяло по нему огромными бревнами, которые оно подкидывало легко, как щепки. Вода ревела в водовороте, со свистом прорывалась через густые заросли, вздувалась, прибывала с каждой минутой, срывая с места все, что не могло противиться ее могучему напору. Она несла вдаль по бесконечной весенней дороге деревья, вырванные с корнем, и дубовые листья, стог сена и бледно-зеленые водоросли.
Только плотик-кладка, сделанный Трошиным, натянув веревку, противился потоку. Вода заливала плотик, бросала его из стороны в сторону и мчалась дальше с негодующим всплеском, словно поручая следующей волне сорвать наконец, унести эту непокорную груду бревен и хвороста.
Следующая волна снова швыряла кладку, ивовое кольцо с легким скрипом скользило по стволу, веревка, соединяющая плот с кольцом, натягивалась, как струна, но когда волна проносилась, плотик по-прежнему покачивался близ островка на неспокойной воде.
Седой уже давно внимательно наблюдал за кладкой. Наконец он поплыл, вынырнул около плотика, принюхался, отыскал поддерживаемый распорками вход в кладку и забрался внутрь. Под тяжестью Седого плотик глубже осел в воду и покачивался, точно корабль, бросивший якорь, чтобы противостоять шторму.
Плот по-прежнему швыряло из стороны в сторону, а Седой, не обращая внимания на то, что творилось кругом, не отвлекаясь, прогрызал себе ход в середину кладки. Там, в середине, он выгрыз удобное и поместительное гнездо и, не отдыхая, начал вести еще один, почти отвесный ход — так, чтобы можно было выбираться из нового дома, ныряя под воду.
Наступила ночь, когда Седой закончил подводный ход. Вода не прибывала, успокоилась и, посеребренная луной, застыла между неподвижными стволами деревьев. Все кругом отдыхало, дремало, только пара зайцев на берегу по-прежнему сидела под березой, непонимающими глазами вглядываясь в затопленный лес.
Седой подплыл к берегу, отломил передними лапами ком глины и отправился обратно. Боковой ход больше не был нужен, и он заделывал его, старательно укладывая ветки так, чтобы они переплелись между собой, замазывая просветы мокрой глиной. Все тише, темнее и спокойнее становилось в главном гнезде на середине кладки.
Только теперь, когда плавучий домик был готов к путешествию, бобр лег отдохнуть.
Плотик покачивался на тихой волне. Выхухоль забрался на край его и, наловив бурых дубовых листьев, выложил у самой воды дно гнезда, а потом из таких же дубовых листьев построил крышу. Водяная крыса с водорослями в зубах поднялась на плотик, чуть повыше жилища выхухоля, и тоже начала выкладывать себе гнездо. На корабле были теперь не только капитан, но и команда.
Под утро Седой еще раз выплыл из своего домика.
Вода стала еле заметно спадать. Паводок не залил верхней, запасной норы, и за сыновей можно не тревожиться. Пройдет половодье, они переселятся обратно в главную нору, починят и заделают плотину, а потом обзаведутся семьями. Озеро не останется без хозяина. А ему надо искать новое место. Сыновья подрастают, и всем на озере будет тесно.
Седой перегрыз ивовое кольцо, догнал плотик, медленно плывущий по течению, и забрался в свое гнездо. Он отправлялся в далекие края, где придется строить новые плотины, норы, подземные ходы. Что ж, работы он никогда не боялся, и неведомые края не пугали его…
Когда на рассвете Трошин в маленькой лодке подплыл к острову, то сразу заметил перегрызенное ивовое кольцо. Вглядевшись зоркими глазами охотника, он различил далеко между деревьями плотик с буро-красным от дубовых листьев гнездом выхухоля и жилищем водяной крысы, сплетенным из светло-зеленых водорослей.
У островка из воды вынырнули и сразу скрылись головы сыновей Седого — одного, потом другого. Теперь Трошин уже не сомневался, кто еще, кроме выхухоля и водяной крысы, покачивался там, на крепком плавучем корабле. На секунду вспомнилось все, что он пережил вместе с Седым за эти годы, стало тоскливо, и больно сжалось сердце. Трошин оттолкнулся от островка и, загребая воду редкими ударами весел, поплыл вслед за Седым.
Минут через десять он догнал плотик и, положив весла на дно лодки, довольно долго плыл рядом по тихой воде. Потом затабанил и сидел неподвижно, пока плот не скрылся из глаз. «Что ж, если Седой задумал искать новые места, пусть плывет. Он умный старик и знает, что делать», — думал Трошин.
Это было так, и все-таки, когда плотик с крошечным красным и светло-зеленым пятнышками окончательно скрылся, он долго еще, до боли в глазах, вглядывался в даль, и лес казался ему осиротевшим.
Свет софитов
Чаще воспоминания настраивают на печальный лад, но тут, в районе Сретенки, в вечерний час они являются ко мне торжественными и радостными. Причины этого я вначале не понимал и только старался каждый раз, когда бывал здесь — в доме на Садовой, у друзей, — хоть ненадолго выйти на балкон.
Ведь такие разбегающиеся огни везде…
Правда, уж очень широка улица, и она плавно изгибается — как река. Но неужели дело только в этом?
Как-то я вспомнил, что именно в этом районе было особенно много маленьких студийных театров, которые так украшали Москву двадцатых и тридцатых годов.
Театральные воспоминания нахлынули на меня.
Не знаю, как у других, а ко мне прошлое приходит мгновенными вспышками в темноте. Высветляется один час, минута, одна встреча — глаза, лицо. Можно — и это не так трудно, и тут большой соблазн — пририсовать к привидевшемуся все, что полагается. Но зачем?
В детстве и долго после детства театр был для меня, может быть, самой большой радостью.
Чаще всего я ходил в театр один, не очень понимая, почему, именно когда ты так заполнен, необходимо, чтобы кто-то сидел рядом. Непонимание этого объяснялось крайней молодостью, да еще и инфантильностью, но до конца не прошло.
Я выходил из дому часа за полтора, но все равно вторую половину пути бежал, а потом долго стоял у театрального подъезда, чтобы успокоиться и отдышаться. Меня мучил нелепый страх, что билет «неправильный», и, благополучно миновав контроль, я чувствовал первую волну счастья.