Александр Шаров – Повесть о десяти ошибках (страница 54)

Слепой замолк.

— Так было? — шепотом спросил Курка.

— Да, так было, — ответила девочка.

Потом, помолчав, она стала рассказывать о себе:

— Боря сделал в перкане дырку, прорезал лобзиком, и мы трое бежали — я, Боря и Сонечка. Там за перканом скат и внизу река — Горынь, такое странное название.

— Горе, Горынь, — отозвался Курка.

— Да, горе, Горынь, — ответила девочка. — …Мы шли не скрываясь, от всех смертей не спрячешься.

— И везде была гибель, — словно подтверждая слова девочки, донесся из соседней комнаты голос слепого. — Куда бы люди ни шли, о чем бы они ни мечтали — они шли к смерти. И любили они или ненавидели, любовь и ненависть вели к одному — к смерти. И были ли они верны или предавали — верность и предательство кончались смертью. Без крови, в огне, а иногда в крови, но всегда смертью.

Девочка лежала молча. Казалось, она слушает не слепого, а самою себя.

— А я живая… — сказала она тихонько, недоумевающим голосом.

— Конечно, живая, — сразу откликнулся Курка.

— Мы шли посреди дороги, — продолжала девочка. — В Збараже жила сестра дяди Миши. Шли, пока нас не остановил патруль. «Вохин геен зи?» — спросили солдаты, их было трое. Мы ответили, что идем в Збараж, к тетке копать картофель. Двое немцев один за другим сказали: «Юден», а третий, который переводил и хорошо говорил по-русски, показал рукой на Сонечку — у нее были голубенькие глаза и русая коса до пояса — и сказал: «Пусть идут». И когда патруль ушел, Боря шепнул мне: «Помни — из троих всегда отыщется хоть один человек, то есть не зверь».

— Это так? — спросил Курка. — Всегда?

— Не знаю. — Девочка вздохнула и перевела взгляд с Курки на Гришина, с Гришина на Шмуклика и сказала: — Вот вас трое, и вы все не звери.

— Звери те, кто убивает, — откликнулся из соседней комнаты слепой. — Раньше, давным-давно, люди не убивали друг друга, а питались плодами деревьев. Потом они стали убивать друг друга и стали хуже зверей.

— Убивать убийц — не значит быть убийцей, — сказал Шмуклик.

— Ты убивал? — совсем тихо спросила девочка Курку.

— Я же снайпер. Я уничтожил пятьдесят шесть фрицев, а в сегодняшнем бою — еще троих.

— Ты пролил и свою кровь?

— Да, меня четыре раза ранило: в голову, в грудь, в плечо…

— Твоя кровь свята, — торжественно проговорила девочка, глядя на Курку сквозь пальцы, которыми она по-прежнему закрывала лицо.

Из соседней комнаты снова донесся голос слепого:

— И я шел, уходя от них, но они настигали везде. И было горе по всему лику земли.

— Нас остановили трое из еврейской охраны юденшутц, — продолжала девочка. — Их можно было узнать по желтым повязкам на рукавах… Один из юденшутц спросил: «Куда вы?» Мы ответили: «К тетке, копать картошку». И он сказал другим: «Вот мы и имеем сразу троих, сколько нужно». Они ведь каждый день должны были привести на работу, а потом на смерть десять, двадцать, сто человек. «Вот мы и имеем троих», — сказал этот юденшутц и улыбнулся, я это хорошо помню. И второй сказал, но не так, а очень тихо: «Да, как раз троих». А третий говорит: «Нет, мы их отпустим, это же маленькие дети». Боре тогда было тринадцать, Соне — одиннадцать, а мне только десять лет. И мы остались одни на пустой улице.

Она замолчала, потом заговорила снова:

— Да, из троих всегда хоть один — человек, Боря был прав… Мы свернули с дороги и пошли к Соколику — хуторянину, штунде, знакомому дяди Миши, который жил среди леса. Он нас не прогнал, а принял и спрятал на чердаке. А осенью умерла Сонечка. Мы ее зарыли на лугу у самой хаты: далеко идти было страшно. Смотрели в чердачное окошко на черную землю среди травы и плакали. Она была очень хорошая, Соня, и знала много сказок и песенок. Мне по ночам долго снилось, как она рассказывает сказки своим тоненьким голосом.

— Ты помнишь эти сказки? — спросил Курка.

— Нет, забыла. Я почти все забыла. — Девочка помолчала и вдруг, понизив голос до беззвучного шепота, сказала еще: — Я помню, но не могу рассказывать. Когда вспоминаешь, слишком больно становится вот тут. — Она быстрым движением коснулась рукой груди и сразу вновь сжала лицо ладонями. — Кажется, что опа лежит рядом холодная, как в последнюю ночь.

Рука девочки чуть повернулась, и на ней сверкнуло зеленое стеклышко или камень.

— Дер ринг, — сказал Шмуклик по-немецки. — Кольцо, колечко, такое кольцо.

— Я все равно не усну, лучше я буду рассказывать, — помолчав, продолжала девочка. — А ты спи. Я ведь почти два года говорила только сама с собой. Привыкла.

Стеклышко сверкало все ярче.

— Похоже на светлячка, — сказал Гришин.

— Нет, это кольцо, такое кольцо, — со странной значительностью повторил Шмуклик.

— После того как похоронили Сонечку, — продолжала девочка, — пришли косари и с ними два полицая. Увидели свежую могилу, разрыли. Сонечка лежала как живая среди земли и травы. Мы с братиком смотрели с чердака. Полицай ткнул ее ногой и сказал: «Одна в земле, — значит, и остальные прячутся близко». Позвал Соколика, велел стать у дверей, под стрехой, и сказал: «Признавайся, где остальные». Соколик только покачал головой: «Не можу знаты». «Ах, так? — сказал полицай. — Тогда мы сожжем тебя вместе с хатой». Он зажег спичку и запалил стреху — она старая, сухая, из житной соломы. А мы были на чердаке и все видели сквозь щель в полу. «Говори, а то сгоришь со своим будынком!» — крикнул полицай. А Соколик повторял свое: «Жгите, не скажу, не знаю». У него уже волосы тлели. Тогда подбежали несколько крестьян с ведрами, оттащили полицая и залили огонь.

Когда косари ушли, Боря достал с груди тряпочку, в которой были завернуты дядины золотые часы с цепочкой — это одно у нас оставалось, — и сказал: «Ночью проберусь в город и сменяю часы на то, что нам понадобится гораздо больше». Ушел и вернулся под утро с двумя колечками. Одно он надел себе на палец, а другое отдал мне. Вот оно!

Девочка коротко взмахнула рукой, и зеленый огонек прорезал темноту.

— Колечко! — сказала она.

— Такое колечко, — вслед за ней проговорил Шмуклик.

— Зачем оно тебе? — спросил Курка.

— Ты не знаешь? — Девочка повысила голос и проговорила: — Дядя Яков, спой песенку о колечке.

— Хорошо! — ответил слепой. — Я спою…

Он стал петь, а девочка переводила строку за строкой:

В узких переулках гетто Царило безумие. И много юношей предлагали колечки с цианистым калием. Продавали их за золото тем, кто хотел легче расстаться с жизнью.

Слепой не пел, а говорил слова песни — все громче и громче. Ему подпевали все, кто был в той большой комнате. Песня звучала как молитва с тоскливым, тягучим мотивом.

Кто хочет купить цианистый калий И вместо мучительной смерти в крематории выбрать легкую смерть.

Слепой все повышал голос, он почти выкрикивал слова песни, ему вторили все, кого судьба собрала в эту ночь в единственном уцелевшем доме гетто, но Гришин слышал только шепот девочки:

Песня имеет конец И жизнь тоже. И юноши, продававшие цианистый калий, Оказываются среди тех, кого ведут на сожжение. «У кого есть цианистый калий?» — спрашивают они печально.

Песня оборвалась. Стало слышно, как Шмуклик возится, зарывается в солому, чтобы согреться.

— Ты спрашивал о Боре? — говорила девочка Курке. — Он ушел — Соколик не мог больше прятать нас двоих. И Борис сказал: «Я уйду, а ты оставайся». Он хотел пробраться к нашим, но не сумел и попал в гетто.

— Да, — подтвердил слепой, — твой брат попал в вышневецкое гетто и, значит, погиб вместе со всеми.

Казалось, что слепой слышит все, что происходит крутом, близко и далеко, и знает судьбы всех.

Девочка плакала. Сдерживая слезы, она еле слышно сказала:

— Но у него было колечко. От цианистого калия смерть наступает сразу? Ты не знаешь?

— Нет, — ответил Курка.

— Сразу, — сказала девочка.

— Да, сразу, — подтвердил слепой и снова стал читать: — Они шли к печи, которая горела вечным огнем. И никто из тех, кто попал в колонну, не остался живым. Была осень. Они шли через грязь, под дождем. И женщины прижимали к груди детей, защищая их и в последнюю секунду от того, от чего защитить нельзя. И во всем мире горел ненасытный огонь.

— Мне оно больше не понадобится? — спросила девочка, поднимая руку с колечком.