Александр Шаров – Повесть о десяти ошибках (страница 5)

— Подлость! — сказал я, но очень тихо, опасаясь, что он услышит и покинет меня в беспросветной тьме.

— Бизнес! — ответил он. Я тогда впервые услышал это слово. — Если не хочешь, оставайся. Человек может обойтись без пищи и воды двадцать семь дней.

Я поспешил обещать десять марок.

Это не было бы чрезмерной ценой, научись я на преподанном уроке разумной осторожности, но и не такие уроки, к беде, пропадают впустую.

Местечко отстояло от железной дороги верст на тридцать; туда, к станции, тянулся шлях, местами вымощенный булыжником и снова тонущий в мягкой пыли или в грязи — в зависимости от времени года.

Проедет летом бричка, пройдет пешеход, и пыль долго желтым облаком стоит в воздухе над шляхом и полями, отделяя местечко от окружающего пространства.

Может быть; именно призрачная отдаленность от мира, где в годы революции много стреляли, воевали и убивали, манила путников отойти от магистрали Москва — Одесса, чтобы попытать неверное счастье.

Во всяком случае, новые лица то и дело появлялись в местечке, где все жители наперечет и каждый новосел — событие.

Так, однажды теплой осенью мы увидели прохаживающегося по пустынной Махновской пожилого человека в жемчужно-сером костюме, очень блестящих желтых штиблетах и в серой изящной шляпе.

Булавка с ярким, как глаза у ящерицы, изумрудным камнем прикрепляла пестрый галстук к крахмальной рубашке.

Человека в сером костюме и в шляпе, с булавкой, похожей на одноглазую ящерицу, прозвали Иностранец.

Вначале мы, мальчишки, думали, что он крупный международный аферист, но вскоре подозрения сами собой рассеялись. Приезжий несколько дней ходил по городу, нанося визиты видным горожанам: аптекарю, владельцу давно уже закрытого магазина железо-скобяных изделий в нашем доме и другим коммерсантам. Потом мы увидели, как он, на этот раз в одной рубашке, без сюртука, тащит вверх по Махновской, к костелу, два листа жести. Жесть грохотала по булыжнику так призывно, что все детское население шло позади, как шли дети за флейтистом из Гамельна.

В первом ряду, взявшись за руки, шагали стройный, высокий Сэми и Александр.

Братья дружили, но иногда, при нередких провинностях младшего, Сэм с обычной полуулыбкой и похолодевшими темными глазами наносил Александру молниеносный удар. Сашка пытался ответить, но Сэм уверенным движением отбрасывал его руку и, круто повернувшись, уходил. Это был бокс, а не драка, заграничный бокс — как в книгах; получив по заслугам, Сашка никогда не плакал.

Сэм был доброжелателен, но замкнут и жил своей особой жизнью, а Сашка любил все делать шумно, на виду, хотя и он был окружен облаком тайных замыслов.

В пору, о которой идет речь, он выкрадывал у Сэма маленькие тетрадки для иностранных слов и писал в них повесть о побеге в Америку и о жизни среди диких, но благородных индейцев.

Я помню только общий план этого длинного сочинения, и круглые неровные буквы, и слово «ружо», так и изображаемое через «о», особенно часто повторяющееся. Собственно, это была не повесть, а скорее план побега, деловой и одновременно смутный.

Смутным, неверным, таинственным больше всего представлялось начало сочинения. Оно, это начало, все время менялось. Как помнится, по одному проекту мы должны были подземными ходами выйти к берегу моря, там срубить несколько деревьев и на плоту переплыть океан.

Я верил всему, и тому тоже, что подземные ходы ведут к океану, но до ужаса боялся заблудиться в этих ходах.

Согласно второму плану нам предстояло в базарный день пойти на рынок, зарыться в солому на возу у зазевавшегося дядька, а дальше — к станции, поездом до Одессы и в трюме парохода, набитом арбузами, — за океан.

Второй план нравился больше. Манил прохладный сок арбузов, но особенно то, что в этом проекте совсем не было места опасности отстать, остаться одному.

Сашка внушил мне такую уверенность в осуществимости своего плана, что и я вместе с ним стал собирать припасы для долгой дороги. Надо было ежедневно раздобывать по ломтю хлеба и куску сахара. Продукты хранились в сарайчике, двери которого выходили на бесконечный балкон, опоясывающий дом, где-то среди дровяной кладки. В темном этом сарае Сашка писал свою повесть, там же мы обсуждали детали побега. Точное местоположение тайника для сахара и сухарей было известно одному Сашке.

— Ты маленький и можешь проболтаться! — говорил он.

Как-то зайдя в сарайчик, я услышал причмокивающие звуки. Движимый неясным сомнением, я робко попросил Сашку показать тайник и вместе проверить припасы.

— Как бы мыши не слопали, — неловко пояснил я.

Со снисходительным презрением Сашка сказал, что мышей в сарае нет, а если он покажет тайник, я не удержусь и съем сахар. И мы впоследствии умрем от голода, как погиб после побега из крепости Ле Монпульзье граф Пьер де Суантио.

Говорил он невнятно — щека по-прежнему явственно оттопыривалась, — но твердо и уверенно; название крепости, произнесенное без запинки, а особенно титул неведомого Пьера де Суантио и его трагическая гибель произвели должное впечатление.

Так второй раз судьба послала предостережение, но я не прислушался к ее голосу.

А судьба между тем, грохоча жестью по булыжнику, влекомая человеком в белоснежной рубашке и жемчужно-серых брюках, двигалась вверх по Махновской, к каменной площади, посреди которой застыл костел, окруженный стеной с седым от старости мхом между камнями. Железные двери с ржавыми массивными засовами на разном расстоянии друг от друга прорезали стену, чернели полукруглые зарешеченные окна с выбитыми стеклами.

Оттуда, из-за буро-черных решеток, порой вылетали летучие мыши и сослепу отчаянно бились о стену, ища дорогу обратно.

Оттуда тянуло холодом. И казалось, если прислушаешься, донесется стон узника, заключенного за страшное преступление множество лет назад.

Голуби, и стрижи, и ласточки вились вокруг костела, под карнизами которого испокон веков размещались их гнезда.

Иностранец бросил листы жести, последний раз залившиеся визгливым металлическим лаем, и отер пот со лба. Постепенно все мы разошлись по своим делам.

Через несколько дней жестяные листы были укреплены над железной дверью, образовав вывеску: «Парижские воды». Дверь была заново окрашена полосами пронзительно ярких тонов. Окно застеклили, и за блистающей витриной возникла карусель продолговатых стеклянных баллонов с разноцветными сиропами: шоколадным, кофейным, крем-брюле, лимонным, «свежее сено», сливочным, апельсиновым; появились мраморная стойка и ряды стеклянных сифонов с серебристыми металлическими головками.

Первое время торговля в «Парижских водах» пошла, хотя и не слишком бойко: в пестрой лавочке толпились покупатели, но в громадном большинстве — безденежные.

Скоро это надоело Иностранцу. Он стал прогонять мальчишек, а сам, потеряв надежду, перестал бриться и оброс черно-седой, страшноватой бородкой. Целыми днями он стоял на пороге лавочки, смотрел на облезлую каланчу и на окружающие площадь невысокие каменные дома с витринами лавочек, закрытыми шторными ставнями.

Что Иностранец высматривал за домами? Шлях, который, на беду, привел его в местечко? Покупателей, которым неоткуда было появиться?

Но в день, о котором идет речь, два покупателя вступили на площадь и приближались к «Парижским водам» — я и Сашка. Мы очень торопились и всю дорогу бежали, боясь не поспеть до закрытия. Еще утром, прочитав мне новую главу путешествий по пампасам, Сашка задумчиво сказал:

— Смотаемся в «Парижские»! Когда еще…

Да, разумеется, у меня хватало ума сообразить, что охотнику, преследующему бизона, нет времени утолить жажду, и в пампасах не найдешь и родника, не то что «Парижских вод».

Весь день я ходил за Сашкой, немо пытаясь напомнить утренний уговор, но он, казалось, забыл обо мне.

Под вечер Сашка вырос передо мной в тот самый момент, когда всякая надежда была потеряна, и крикнул:

— Где ты шатаешься?!

Сашка был почти одного со мной роста, хотя года на два старше, упругий, шарообразный, как мяч. И наполненный непонятной энергией.

Вечерело. Тени вытягивались и вытягивались.

— С сиропом? — задыхаясь от быстрого бега, на ходу спрашивал Сашка.

— Конечно!

— С двойным?

— С двойным!

— Крем-брюле и лимонный?

— Крем-брюле и лимонный! — отвечал я, сознавая, что совершаю жесточайшую ошибку, не избрав шоколадный и апельсиновый, или крем-брюле и «свежее сено», или…

Я не помню, как мы вбежали в лавку, как Иностранец смерил нас изверившимся взглядом, — а это непременно было, — как шипела газированная вода, наполняя граненые стаканы, как она слабо и нежно, словно небо на восходе, окрашивалась сиропами. Не помню даже щемяще прохладного вкуса этого напитка; если вкус счастья так непрочен и так быстро забывается, отчего же горе отпечатывается в сознании рубцом от раны?

Мне ясно рисуется момент, когда Сашка очутился на пороге лавки.

— Деньги?! — тонко и отчаянно крикнул вслед Иностранец.

Хлопнув тяжелой дверью на пружине, Сашка бросился наутек.

Я еще медленными глотками допивал ледяную воду с сиропом, а расплата нагрянула.

— Ты будешь сидеть здесь час и два, всю ночь, сто, — нет, сто тысяч ночей, до второго пришествия, пока в твоем товарище, этом грязном мошеннике, не проснется совесть, если она когда-нибудь ночевала в его черном сердце, и он не принесет денег, жалкие гроши, которые вы бесчестно украли у разорившегося торговца, — с библейским пафосом то бормотал, то выкрикивал, то пел, как молитву, Иностранец, крепко сжав меня за кисть сильной рукой.