Александр Шаров – Повесть о десяти ошибках (страница 4)

— И меня?

Она не отвечает, но улыбка ее может означать только: «Ты не в счет!»

Ребята поднялись на балкон и приближаются к нам. Красивым, ленивым и долгим движением Лиля подносит руку ладошкой к лицу.

— Что же сказало зеркальце… твоей Женечке?

Это такая игра. Она повторяется день за днем; я боюсь ее, но избежать участия в ней, соучастия — не умею.

— Зеркальце сказало: «Ты прекрасна, спору нет… но есть на свете…» — Она по-прежнему держит ладошку у лица, но глядит не в «зеркальце», а на меня, этим своим прищуренным, уменьшающим взглядом. — Да?! Так оно сказало?..

Почему-то я не вступаюсь за тетю Женю. Лиля перебрасывает длинную косу со спины на грудь, приоткрывает дверь комнаты и, переступив порог, неприметным движением зовет меня.

…Ступая словно в танце, Лиля ходит от темного угла рядом с дверью, где на полу сидит большеглазая кукла, тоже одетая в сарафанчик, с голубой лентой, вплетенной в волосы из пакли. Когда следишь за Лилей глазами — кружится голова.

Дойдя до угла, она нагибается, щелкает куклу по носу: «Вот тебе!» — потом гладит по голове и идет обратно к окну. Кукла счастлива. Может быть, счастлив и я.

— Кем ты будешь? — спрашивает она.

— «Маской смерти», — открываю я заветную мечту.

— Борцом? Который в цирке?

Я киваю.

— Ну что ж… — И пренебрежительно: — Ты ведь еще подрастешь… Может быть… — И останавливаясь прямо передо мною, понизив голос до шепота: — А я стану знаешь кем? Маркизой! — И после паузы: Смотри. Женьке не проболтайся!

— Почему?

— Она большевичка!.. Клянешься молчать?..

— Клянусь!

— Мы поедем в Италию, в Милан, — шепчет она. — Я войду во дворец. Маркиз пригласит меня на вальс…

— Как принц Золушку?..

— Чем я хуже Золушки?! И мы будем танцевать всю ночь. А потом маркиз скажет: «Станьте моей супругой — маркизой, иначе я умру от горя». — На Лилином лице выступает румянец, глаза разгорелись. — «Станьте моей супругой! Вы согласны?» — нетерпеливо повторяет она, все еще стоя на одном колене и протянув ко мне руки; сияющая, захваченная игрой. — Ну! Отвечай же!

Я молчу.

— Говори — «да», «си», глупый мальчишка!

— Да! Си! — покорно, но с каким-то неприятным, болезненным чувством отвечаю я.

— Паинька, — поднимаясь, другим, скучным голосом говорит Лиля и снова танцующей походкой пересекает комнату — от темного угла, где сидит кукла, к окну и обратно. Вдруг она останавливается и, взглянув на меня, приказывает: — Закрой глаза, считай до шестидесяти. Я спрячусь, и если ты найдешь… Да ну же — поворачивайся к стенке! Вот так…

— Если найду?

— Тогда ты выиграл пари а’дискрисьон! Понимаешь?! Какое хочешь желание!

— Раз… два… три… — про себя считаю я. Слышны звуки рояля, голоса ребят — там, за дверью.

— Пятьдесят восемь… пятьдесят девять… шестьдесят…

Отнимаю руки от лица и оглядываю комнату: кровать, кукольный уголок, столик у окна, шкаф с неплотно прикрытыми дверцами.

Я знаю, что она в шкафу — больше спрятаться негде, — знаю, но бесцельно брожу по комнате. Наконец приближаюсь к шкафу; медленно, против воли, тяну дверцу. Темнота в шкафу редеет. Уже различимы Лилины платья на распялках. Из глубины шкафа пахнуло живым теплом.

Платья как бы сами собой раздвинулись, показалось Лилино лицо, сейчас странно серьезное, даже испуганное.

— Нашел? — еле слышно говорит она.

Я молчу.

— Ты всегда будешь искать меня?

Я молчу.

— Ну что ж — выиграл. Загадывай желание, — выходя из шкафа, говорит Лиля обычным насмешливым тоном.

Я молчу.

— Не можешь?! Пойди посоветуйся с Женькой твоей. — Она подталкивает меня к двери.

Должно быть, ребята слышали все, что говорилось в комнате; теперь, когда я очутился среди них, они наперебой выкрикивают то, что произносилось там, под аркой ворот:

— Скажи ей!.. Пусть маркиза…

Ими владеет потребность посчитаться с Лилей. За что? За то, что она «пр-р-резирает мальчишек»? За то, что она самая красивая девочка в нашем доме, а может быть, и во всем местечке?..

Ребята выкрикивают «слова». На свету, на летнем солнце, поднявшемся уже довольно высоко, они звучат иначе — грязнее, грознее, чем там, под воротами в сырой полутьме.

И странно, даже сейчас, в воспоминаниях, трудно признаться себе, что беспричинное мстительное чувство охватывает и меня, что и я вслед за другими выкрикиваю «слова».

А потом на другом конце балкона показался кто-то из взрослых и ребята разбегаются. Дверь Лилиной комнаты полуоткрыта, я вхожу в нее. Лиля стоит у стены, будто вдавленная, впечатанная в нее.

Но вот она с усилием отделяется от стены. Идет к кукольному уголку. Плечи у нее сведены, ступает она тяжело, всей ступней. Постояла, потом подняла куклу, почти вплотную приблизилась ко мне и бьет меня куклой по лицу, бьет не больно, а как-то так — презрительно. На щеке от удара остается ощущение холодка, больше ничего. Неживой этот холодок опускается в сердце, и что-то в нем стынет, отмирает, и неизвестно как остановить это отмирание. Можно ли остановить?..

— Иди! — устало говорит она, не глядя на меня.

Я ухожу… Лиля скоро уедет в Польшу вместе со своими родителями, а я — в Москву, с тетей Женей.

И потом, год за готом вспоминая эту невосполнимую потерю, став совсем взрослым, совсем старым, я буду все яснее понимать, что среди множества разлук, сужденных мне, как и каждому в наших поколениях, — это первая разлука, потеря, происшедшая только по моей вине, «ошибкой сердца».

А ошибки сердца не изглаживаются. С этим уж ничего не поделаешь.

Проданный в рабство

Осенью восемнадцатого года вернулся из эмиграции Леонид Александрович Круглов с двумя приемными сыновьями, моими двоюродными братьями. Кругловы много лет прожили в Америке, и я, вероятно, их никогда прежде не видел. Леонид Александрович был человеком грузным, властным, окружающие называли его не как обычно называют, по имени-отчеству или по фамилии, а сокращенно — Лак.

Слово это позже начало звучать для меня как название учреждения. И в простых словах — «пойдем к Лаку» — слышалось что-то официальное, даже угрожающее: пойдем в учреждение, которое определит и твою судьбу.

Только бабушка называла его не Лак, а Леонид или — реже — Ленечка.

По своим служебным делам он должен был вернуться в Петроград или в Москву, но приехал ненадолго в наше местечко, потому что родился тут, и тут жили его родичи, и он хотел спокойно оглядеться, прежде чем начинать большое плаванье, к какому предназначала его судьба.

Впрочем, он, сам Лак, в начальных главах этой истории играет незначительную роль, а речь пойдет о его пасынках: отчасти о старшем — красивом черноглазом подростке лет тринадцати — и о младшем, мальчике года на три моложе, круглолицем и коварном; последнюю эту, безусловно определяющую, черту его характера, ясно светившуюся в глазах и в улыбке, я, на свое горе, понял слишком поздно.

Их звали по-заграничному — старшего Сэми, или Сэм, а младшего Александр, или Эль. Но бабушка окликала их просто — Мулька и Сашка.

О предстоящем возвращении Кругловых было известно за неделю, но приехали они ночью, когда я спал.

Проснувшись, я увидел в коридоре желтые и темно-коричневые саквояжи, чемоданы и баулы из мягкой, теплой на ощупь кожи с блестящими разноцветными наклейками пароходных компаний и отелей.

Наклейки изображали пальмы, небоскребы и океан под тропическими звездами. Пахли чемоданы, должно быть, обычно — кожей, дорожной пылью, немного одеколоном, — но мне показалось, что это запахи моря и прерий, орошенных кровью бизонов.

Единственными достопримечательностями местечка были несоразмерно большой старый костел, где, по преданию, некогда венчался знаменитый иностранный писатель со знатной и прекрасной польской пани, и сеть подземных ходов, тянувшихся от костела под всем городком, а дальше — неизвестно куда.

К достопримечательностям можно условно причислить еще водокачку и пожарную каланчу, построенные из такого сухого дерева, что они загорались от первой искры, в то время как другие дома пожары щадили.

Подземные ходы, вырытые бог весть когда, вероятно, и в самом деле тянулись очень далеко, но даже самые смелые из нас, боясь заблудиться, не решались их исследовать.

Раз Сашка подговорил меня украсть у бабушки катушку черных ниток — драгоценность по тем временам.

Рано утром мы забрались в один из подвалов в фундаменте старой каменной стены, окружающей костел. Сашка привязал нитку к железной ржавой двери. Мы шли в темноту очень долго. Сашка разматывал катушку, а я шел вслед за ним, до смерти боясь потерять путеводный звук его шагов.

За то, чтобы вывести меня на свет божий, Сашка потребовал выкуп — десять почтовых марок колоний из небогатой моей коллекции.