Александр Шаров – Повесть о десяти ошибках (страница 17)

— …Мясо украли, — разносится по коммуне.

Вслед за дежурным мы бежим вниз. Сквозь открытые двери кладовки видны полки, стол, окно с выбитым стеклом; через него сеется и падает на пол снег. В раме торчат зеленоватые осколки.

— Нечем любоваться, — гонит Август.

Уроки идут своим чередом, а перед обедом в клубе открывается общее собрание.

— Аршанница, Быковская, — вызывает председатель.

— Здесь! Тут!

— Все в сборе? — Председатель откладывает список. — Слово имеет Ефим Дубовецкий.

— О краже знаете… — начинает Фунт. — В кладовке выбито окно, но осколки на дворе. Вор прошел через дверь и стекло выбил изнутри для отвода глаз. Самое главное — на улице по свежему снегу никаких следов. Вор из своих — так выходит.

Фунт долго молчит, вычерчивая что-то пальцем на столе, потом продолжает:

— Мы постановили не устраивать обыска, никому не рассказывать о том, что произошло, а обязать того, кто украл, до двенадцати ночи отнести мясо на место, в кладовку, — говорит Фунт.

— А если не отнесет? — несмело спрашивает кто-то.

— Хуже будет! — поднявшись и отодвинув рукой Фунта, угрожающим, напряженным голосом отзывается Лобан.

До двенадцати часов ночи…

Когда проходишь мимо дверей Пантелеймона Николаевича, слышно, что он безостановочно шагает. Ласька читает. Глеб лежит с открытыми глазами, положив голову на руки, и шевелит губами: он думает. В двенадцать часов Лобан, Фунт и Ласька поднимаются и выходят из спальни. Слышно, как они спускаются по лестнице, потом шаги затихают.

Мы ждем не переговариваясь.

Мотька не выдержал, на цыпочках подобрался к дверям, прислушался и бросился к своей койке.

— Идут!

Лобан, Фунт и Ласька возвращаются так же тихо, как вышли. Несколько человек из разных углов спальни собираются у Ласькиной койки. Оттуда доносится скрип козел, шепот.

— Не спите, ребята? — спрашивает Ласька, когда шепот замолкает. Голос у него спокойный. — Некоторые подозревают друг друга, этого делать нельзя. Мы заставим того, кто украл, самого повиниться, а там решим… Верно?..

Мы молчим.

— Помните, что Август рассказывал про голодовку? — спрашивает Ласька.

Конечно, мы помним историю о том, как в Минусинской тюрьме мерзавец надзиратель оскорбил арестованную — двадцатилетнюю студентку.

Перестукиваясь через стены, женская тюрьма сообщила мужской о происшествии. Было это после революции пятого года, когда тюремщикам казалось, что никто не посмеет поднять голос. И только недавно кончилась голодовка, продолжавшаяся двенадцать дней; десятки заключенных в тюремном лазарете. Но все равно нельзя оставить удар без ответа.

Мы все хорошо помним это. Но зачем сейчас вспоминать о рассказе Августа?

— Тот, кто украл, поступил… — несколько секунд Ласька ищет нужное слово, — поступил подло.

Лобан давно уже зажег свет. Мы сидим на койках и слушаем. Ласька поднялся и вдруг так громко и весело закончил, что мы даже не сразу понимаем смысл последних его слов:

— Мы требуем, чтобы тот, кто украл, вернул мясо и признался в краже. Это ультиматум. А теперь коммуна объявляет голодовку… До тех пор будем голодать, пока вор не признается.

…Мы голодаем второй день. Пантелеймон Николаевич запретил бы голодовку, и ребята решили скрыть от старших то, что происходит.

Мы сидим на уроках, спускаемся в столовую, как обычно, к завтраку, обеду и ужину. «Распределение», как всегда, раздает хлеб, разливает суп, и когда в столовой появляются Август или Пастоленко, ложки опускаются в миски.

Но мы не делаем ни глотка, стараясь не дышать, чтобы в ноздри не проникали раздражающие запахи, глядя вверх, чтобы не видеть полных мисок. Я думаю о том, что вор среди нас, значит, и он тоже голодает вместе со всеми. А может быть, он накопил сухари, ест и посмеивается?..

В коммуне необычайно тихо. На уроках ребята сидят бледные, судорожно глотая голодную слюну. Хуже всего вечером: тошнит, кружится голова. На третий день под вечер Глебушка шел по коридору и упал.

— Странно! — сказал доктор, осмотрев Глеба. — Голодный обморок.

Утром по дороге в столовую на лестнице у меня закружилась голова. Очнулся я в изоляторе, рядом с Глебом. Голова была забинтована и болела так сильно, что даже почти не хотелось есть.

Глаза у Глебушки блестели, а лицо похудело и подбородок заострился. Он лежал неподвижно на спине, рядом на стуле стояла чашка, от которой пахло мясным наваром. Глебушка незаметно выплеснул бульон в миску под койкой, потом поднес чашку к губам, делая вид, что пьет.

Вошел Ленька Колычев, сел на Глебову койку и сердито зашептал:

— Тебе жрать нужно, Глебка! Смотри, помрешь, совсем помрешь.

Он вынул из кармана кусок хлеба и поднес к сжатому рту Глеба.

— Не смей, Ленька! — сказал Глеб так, что Колычев отвел руку.

— Что мне с тобой делать? — повторял Ленька, закусив губу.

Вечером зашел Политнога и сообщил новости: Пантелеймон Николаевич расхворался, его увезли в больницу, а Ленька удрал.

— Ленька, он и есть вор, гад такой. Чего ж голодать? — сказал Мотька.

— Неправда! — вскрикнул Глеб. Он сел, но сразу снова упал на подушку.

— Кому ж еще, — пожал плечами Мотька.

Глеб не открывал глаз. Во сне он метался, выкрикивал что-то непонятное, звал то Бориса, то Леньку, потом затих. Доктор не отходил от него. Ушел доктор на. рассвете, и сразу в дверь скользнул Ленька с двумя чашками бульона в руках. Было еще совсем темно, и я его даже не узнал, но Глеб разглядел сразу и притянул к себе, все время повторяя:

— Я же говорил! Видишь? Я же говорил.

— Ешь, дура, — сказал Ленька, улыбаясь и неловко садясь с двумя полными чашками в руках. — Да ешь же, дура. Отыскалась нога эта…

— Врешь! — сказал Глеб, широко раскрывая огромные глаза и недоверчиво улыбаясь.

Не отвечая, Ленька поставил, почти швырнул чашки на стул и выбежал. Через несколько минут он вернулся, волоча большую телячью ногу. Глеб потрогал мясо, будто все еще не верил.

— Кто украл? — спросил он.

— Пейте, — не отвечая Глебу, приказал Ленька, бросив мясо на пол.

…После полудня, как только мы пообедали, в коридоре послышались спорящие голоса. Кто-то, кажется, Фунт, настойчиво повторял:

— Мы на минутку. Спросим — и назад.

Вошли Лида Быковская, Фунт и Аршанница. Они расселись — Аршанница на подоконнике, а Лида с Фунтом на табуретках. Доктор, сердитый и встревоженный, стоял в дверях.

— Ну, как вы себя чувствуете? — обычным своим, ровным голосом спросила Лида.

— Привычка у тебя тянуть, Лидка, — вмешался Аршанница, поднимаясь с подоконника. — Приходил кто-нибудь ночью? — спросил он, переводя взгляд с Глебушки на меня.

— Да, — не сразу отозвался Глеб.

— Кто? — шумно набрав полную грудь воздуха, продолжал Аршанница. — Ленька?

— Да.

— Ну вот… — хмуро сказал Аршанница и, кивнув головой, шагнул к дверям, но на полдороге остановился и добавил: — Зачем приходил? Рассказывайте.

— Значит, и вы видели ногу? Сами видели? — нетерпеливо перебил Фунт Глеба.

…Мы остаемся одни. Глеб лежит на спине и быстро шевелит губами. Потом вдруг садится, свесив с койки ноги.

— Они на Леньку клепают. Да? На Леньку, — отвечает он сам себе, непослушными пальцами застегивая пуговицы.

Я тоже одеваюсь, сам не зная зачем.

В клубе никто не оборачивается на шум наших шагов. Ребята стоят тесным кругом, и из-за их спин, из центра круга, раздаются голоса: тихий и запинающийся — Ленькин и требовательный, все более сердитый и громкий — Аршанницы.

Глеб садится на стул у дверей и слушает, вытянув вперед шею, шумно дыша полураскрытым ртом.