Александр Сегень – Циньен (страница 19)

А если она плюнет ему в лицо и скажет, что не любит?

Тогда, как сказано у его любимого поэта Гумилева: «А если женщина с прекрасным лицом, самым дорогим во всей Вселенной, скажет: “Я не люблю вас”... — отвернуться, и уйти, и не возвращаться больше». А если женщина с прекрасным и самым дорогим лицом — жена? Это не просто женщина. Она — твоя. И ты должен добиваться, наказывать, нет, карать!

В таких мрачных мыслях он приехал в Париж и там пустился во все тяжкие. Доселе не ведавший, что такое расхожая и продажная любовь, он познал ее. Нет, он не ходил в публичные дома и не пользовался профессиональными проститутками, но, если женщины не поддавались изящным ухаживаниям молодого и красивого русского офицера, он элегантно намекал на хорошие подарки и в обмен на них чаще всего добивался встречного движения.

Как ни странно, после посещения Вены и сеанса гнусной психотерапии ему стало не то чтобы легче, но словно что-то очерствело; там, где была содрана кожа, нарастал тонкий слой свежей шкуры, и уже не больно было посыпать там солью.

Из Парижа Борис Николаевич отправился в Лондон и всюду в разговорах доказывал, что русский медведь вместе с британским львом и галльским петухом должны ощипать обоих орлов — германского и австрийского. Всю свою ненависть к Вене он изливал в этих призывах к войне и пророчествах о грядущем падении двух императорских тронов — Вильгельма и Франца-Йосифа.

Вернувшись в Россию, Трубецкой всего себя посвятил сыну, его воспитанию и образованию. Микки был смышленым, развивался стремительно.

— В будущем он станет великим человеком, — говорил Борис Николаевич, мечтая, что именно величием сына он отомстит изменнице.

По ее требованию он дал ей развод и старался не думать о ней. Его удивляло, что Нэдди совсем не интересуется сыном, и, скорее всего, тут действовали чары талантливого психоаналитика, ибо и сам Трубецкой чувствовал их воздействие — после той постыдной беседы он перестал страдать по поводу измены жены и думал о ней тоже как о чем-то постыдном, о чем неприлично даже думать.

— Где ты, мама? — спросил однажды Микки, стоя у окна и глядя на дождь.

Отец подошел к нему неслышно, и мальчик думал, что он один. Слезы выскочили из глаз Бориса Николаевича.

Микки оглянулся:

— Папа, ты плачешь?

Он схватил сына, стал осыпать его лицо мокрыми поцелуями, и они долго оба вместе плакали.

Всюду Борис Николаевич говорил о необходимости скорейшей войны с Австрией и Германией, которые должны навсегда исчезнуть с театра истории. Их следует превратить в карликовые княжества, крошечные герцогства, малюсенькие графства, мелкие республички, сотнями рассыпанные по карте Европы, как бусы по полу. Ведь некогда так и было. А нынешние Deutscherreich und Österreich[7] только мешают всечеловеческому счастью. И когда ровно спустя два года после его постыдной поездки в Вену великая война наконец разразилась, Борис Николаевич Трубецкой, к тому времени уже подполковник, с гордостью говорил, что в этом факте есть и его несомненная заслуга, ибо он являлся самым ярым пропагандистом войны с немцами и австрийцами. Он был уверен, что очень скоро войдет в Вену не в качестве жалкого, обманутого мужа, а как победитель, триумфатор, доблестный рыцарь, и в начале августа уже прибыл в 8-ю армию генерала Брусилова, которая вскоре пошла в наступление, а австрийцы по какому-то дивному недоразумению эту армию вообще не учли или, как смеялись наши, они ее потеряли из виду. Наступление оказалось столь сокрушительным и стремительным, что у Бориса Николаевича голова кружилась от приятной мысли уже в сентябре быть в Вене! Удар, нанесенный австрийцам, казался смертельным, русские армии освободили Галицию и подошли к Карпатам. Там, за горами, открывалась Венгерская равнина. Вперед! На Будапешт и Вену!

Но за летним наступлением не последовало осеннего развития, и с каждым днем душа подполковника Трубецкого чернела от напрасных ожиданий.

Начало Первой мировой войны не принесло радости никому из ее участников, успехи тех или иных вскоре окончились. Англия, Франция и Россия сшиблись с Германией и Австро-Венгрией с такой силой, что быстро истощили ресурсы, и для всех требовалась передышка. Все оказались разочарованы итогами первых пяти месяцев бойни. Потери чудовищные, сотни тысяч трупов усеяли Бельгию, север Франции, Польшу и Галицию, а пополнение приходило куда более слабое, неподготовленное, растерянное и уже не имеющее того боевого настроя, с каким в августе кадровые офицеры и солдаты — немцы, австрийцы, венгры, англичане, французы и русские — шли с единственной мыслью о скорой и блистательной победе.

Трубецкой, влюбленный в Брусилова, все же злился на полководца, почему он не ведет его дальше на Вену, хотя прекрасно понимал, что развитие наступления невозможно. И уже тогда зазвучали из уст солдат и нижних чинов сомнения в необходимости войны. Многие солдаты, когда им говорили об интересах славянства, не понимали, о чем идет речь, даже само слово «славянин» не каждому из них было известно! Тульские, вятские, тверские, псковские, смоляне — понятно. А где эти славяне? Что за народ?

Началась затяжная позиционная война, а значит — строительство сплошных линий траншей, в которых теперь предстояло мокнуть, гнить, кормить вшей и проклинать все на свете. За мужество и умелые боевые действия, проявленные в начале осени, полковник Трубецкой получил Святого Георгия четвертой степени, но даже это не утешало его, мечтавшего зиму встречать в покоренной Вене, а не в Карпатах, где австрияки перешли в наступление и понадобилось большое напряжение для того, чтобы его отбить. Летом Юго-Западный фронт полностью перешел к обороне и с поставленными задачами не справился, потерял полмиллиона убитыми, ранеными и пленными и пополз назад, оставляя еще так недавно завоеванную Галицию.

С этого проклятого года вся жизнь Бориса Николаевича слилась в некое бесконечное и постоянное отступление. Блистательный Луцкий прорыв, названный в честь своего главного героя Брусиловским, увы, оказался лишь недолгим лучом военного счастья России, и опять-таки за ним не последовало желанного рывка дальше — в Паннонию, на Будапешт и Вену.

Отречение Николая II, а фактически — свержение последнего царя из династии Романовых Трубецкой воспринял с ликованием. Наконец-то! И пуще прежнего возлюбил Брусилова, который горячо поддержал падение романовской монархии. Понравилось Борису Николаевичу и создание Временного правительства.

Но солдатская смута со всеми унижениями и издевательствами, постигшими русское офицерство, после Февральской революции мгновенно усилилась. Всем стали целиком заправлять наглые солдатские комитеты. В штабе полка, которым руководил произведенный в полковники Трубецкой, рвали на себе волосы, когда каждое решение штаба подвергалось обсуждению и недоверию со стороны руководителя местного солдатского комитета — солдата со странной фамилией Ненако, то ли русина, то ли украинца, то ли черт его знает кого. Постоянно только и знай слышалось:

— Ненако запретил выполнять приказ.

— Вы, вашскородь, сперва у Ненако разрешение спросите.

— Товарища Ненако есть резолюция? Нету, тогда не будем подчиняться.

Всех, кто подчинялся не офицерству, а Ненако, один из записных полковых остроумцев наименовал «ненакомыслящими».

Однажды Трубецкой в бешенстве воскликнул:

— У нас теперь не жизнь, а какое-то сплошное ненако!

Его охватило отчаяние, как тогда в Вене, когда он не смог наброситься на Шварценшванна и избить его до смерти, а вместо этого впал в какую-то позорную покорность этому ничтожеству.

— Где там этот Ненако? Ведите меня к нему!

Его привели, и взору полковника предстал наглый прохвост, вышедший навстречу храброму георгиевскому кавалеру, что-то жуя.

— Чего надь? — спросило это жующее существо, и Трубецкой понял: сейчас или никогда!

— Вы Ненако?

— Ну, я.

— Отвечать по уставу!

— Кончились ваши уставы.

— Молчать!

— Но-но! Революцию не перекричишь, офицерик!

И тут он решился. Стремительно выхватил револьвер и выстрелил прямо в жующее рыло. И еще раз, в уже опрокинутого навзничь и брызжущего кровью Ненако. Солдаты обомлели от такой контрреволюции. Трубецкой медленно развернулся и зашагал прочь. И никто не выстрелил ему в спину.

Брусилов вскоре вызвал его к себе лично и объявил, что отправляет Трубецкого в продолжительный отпуск, поскольку здесь, в окопах, его ожидала неминуемая расправа. Так в мае 1917 года Борис Николаевич оказался в своем имении, в окружении отца, матери и сына, сестер и племянников. Вскоре он узнал о назначении своего кумира Верховным главнокомандующим. Вместо генерала Алексеева.

— Романовы всегда ничего не понимали, — прокомментировал он эту новость. — Его с самого начала войны надо было сделать верховным. А теперь... Лучшего полководца войны поставили командовать всей русской армией тогда, когда этой армии уже на деле не существует.

Однако недолго любимый полководец продержался на посту Верховного главкома, менее двух месяцев. После неудачного июньского наступления Брусилова сняли и заменили... Кем! Корниловым! Этим авантюристом! В ноябре 1914 года Корнилов, будучи начальником 48-й пехотной дивизии, желая выделиться, вопреки указаниям Брусилова, совершил безрассудный рывок на Венгерскую равнину, был разгромлен дивизией гонведов, угробил тысячи людей и был бы отдан Брусиловым под суд, не случись заступничества со стороны генерала Цурикова.