Александр Сегень – Циньен (страница 17)

После зализывания ран, нанесенных неудачной японской кампанией и революцией 1905 года, Россия выздоравливала, набирала силу, наступило недолгое счастливое время расцвета, о котором еще не знали, что это не весна, а бабье лето, за которым наступит суровая зима. И это кратковременное возрождение как раз совпало с тем отрезком жизни Бориса Николаевича, когда он был упоительно счастлив и в службе, и в браке. Он горячо любил и был ответно любимым. Наденька, которую конечно же на английский манер называли Нэдди, дарила ему все, что может подарить искренне и всем сердцем любящая молодая жена. Она даже обрела женскую красоту, которой не успела достичь тогда, в день их первой встречи, и он, будто в благодарность, полюбил ее еще более. Она не разделяла англомании, но с уважением относилась к традициям семьи мужа.

Подобно тому как издалека пахнет надвигающейся мощной грозой, начинало пахнуть войной. О ней говорили как о чем-то неотвратимом и необходимом, как о незначительной операции, которую доктора предписали, дабы больного перестали мучить постоянные глухие боли в животе. Спорили лишь о том, кто с кем и против кого будет сражаться. Трубецким хотелось, чтобы продолжилось сближение России с Англией и Францией; Хворостовским — чтобы царь Никки одумался и задружился со своим двоюродным братцем Вилли. Наденька была на стороне мужа, но тайком все чаще почитывала немецких авторов на языке оригинала.

К тому времени, когда Борису Николаевичу пришлось получить первую, сильнейшую в жизни пощечину судьбы, у него и Надежды Александровны рос четырехлетний мальчик Микки — Михаил Борисович, уже получивший условное обозначение «Михаил II».

Гром среди ясного неба прогремел летом 1912 года. Вернувшись с очередных воинских сборов, Борис Николаевич, тогда еще в звании штабс-капитана, отправился в подмосковное имение Трубецких Лихотурово, предвкушая радостную встречу с женой, сыном, отцом и матерью, дедушкой и бабушкой. Все они оказались на месте. Кроме жены.

— Где же Нэдди? — спрашивал он, недоумевая, и все отводили глаза, не решаясь первыми сообщить ему страшную новость.

В сердце у него высохло, как во рту при жаре и жажде.

— Послушайте, Бобби, — сказал наконец Николай Александрович. — Приготовьтесь услышать худшее, мужайтесь.

— Умерла?! — воскликнул несчастный муж.

— Хуже, — сокрушенно ответил отец. — Ваша жена сбежала с другим.

— Сбежала?! С другим?!

— Вот ее письмо.

Глазам не верилось, строки письма разлетались шрапнелью.

«Дорогой мой супруг Борис! В это трудно поверить, но я встретила человека, которого полюбила всем сердцем, без которого не могу жить. Вы сейчас, читая сии строки, спрашиваете: “Как же так? Разве не меня Вы любили все эти годы?”

Не знаю, что Вам ответить, дорогой мой супруг. Любила. Я не лукавила, когда говорила, что люблю, не обманывала, выходя за Вас замуж, не притворялась, отдаваясь Вам всецело и страстно. Проведенные с Вами годы были счастливы. Мне не в чем упрекнуть Вас. Должно быть, Вы самый лучший человек на всем белом свете. Одного письма не хватит перечислить все Ваши добродетели. Вы красивы, мужественны, добросердечны, способны любить женщину как никто другой.

Что же произошло со мной? Это было столь неожиданно, странно, дико, но, встретив этого человека, я почувствовала в груди тошноту, но не оттого, что он был мне противен, а оттого, как бывает, когда перекачаешься на качелях и мир начинает кружиться, к горлу подступает тошнота. Мир перевернулся во мне. А когда я заговорила с ним, то влюбилась в его голос, в его манеры говорить, в его острый ум и необычайную образованность в тех категориях человеческой жизни, в которых мало кто образован. Я почувствовала себя книгой, которую он распахнул и стал читать мои страницы, которые я и сама читать не умела. Да, я была книгой, которой Вы дали роскошнейший переплет и которую держали в красивом шкафу на самом видном и почетном месте, Вы гордились своей книгой, которой любовались, но которую — так и не удосужились прочитать...»

— Которых, которую, которые... — пробормотал Борис Николаевич сердито, будто читал не письмо неверной жены, а роман дурного стилиста.

Дальше шло описание каких-то смутных и противоречивых чувств и желаний, вспыхнувших среди строк раскрытой и читаемой книги души Надежды Александровны. Это читать уже и вовсе было невыносимо. Добежав глазами до финальных строк письма, обманутый муж позволил наконец себе ослепнуть на несколько минут от горя и ярости. В голове мелькнуло нечто саркастическое, что он выплеснул изо рта, словно каплю недопитого яда:

— Надежда рухнула!

Отец и мать переглянулись в испуге, не тронулся ли их сын умом.

— Мужайтесь, — снова повторил герой Порт-Артура.

Борис Николаевич посмотрел на него и зло усмехнулся:

— Хотите сказать, что лучше бы мне оторвало стопу, как вам? Ну уж нет. Руки-ноги целы, Микки с нами. А эта... Кстати, куда и с кем она сбежала? Известно?

Лучше бы это осталось тайной. Но, как выяснилось, Надежда Александровна сбежала с каким-то заезжим австрийцем, исповедующим некое новое учение на основе опытов своего учителя Зигмунда Фрейда. И сбежала, соответственно, в Вену. Все сие Николаю Александровичу удалось разведать чрез имеющиеся у него связи в различных департаментах. Даже адрес, где искать беглянку, имелся в наличии.

— Что же, вы думаете, я поеду искать ее, уговаривать? Вызову на дуэль паршивого австрийского шарлатана? Полагаю, надо просто обо всем забыть и жить дальше, воспитывать Микки, а ему после сказать, что мать его утонула и тело не было найдено. Полагаю, нам и всем надобно так думать. Так что успокойтесь, жизнь пойдет своим чередом, как ежели бы Нэдди и впрямь утонула. И ни в какую Вену я не поеду! — сказал штабс-капитан Трубецкой и... на третий день отправился в столицу Австро-Венгрии.

Горе человеческое все равно при каких декорациях переживается, оно одинаково и среди дворцов, и среди ветхих строений, но Борису Николаевичу страстно хотелось увидеть Вену в уродливых развалинах, дымящейся, распластанной, со вспоротым брюхом. Но Вена оставалась прекрасной, в золоте дворцов и зелени листвы, в парках цвела сирень, втрое более пышная, нежели у нас в России, люди смеялись, им было весело оттого, что ему хотелось удавиться, они даже и смотрели на него с ехидством: ты что, еще жив?

Он поселился неподалеку от памятника Марии-Терезии, так похожем на петербургский микешинский монумент Екатерине Великой, и на второй день отправился на Лотрингерштрассе, где жил психоаналитик Юпитер Шварценшванн, ученик самого Фрейда, чье имя уже вовсю гремело по Европе, и лишь несколько избранных имели право считаться его учениками. Борис Николаевич ожидал, что с ходу получит аудиенцию, но, к своему величайшему изумлению, получил отказ и вынужден был записаться к Шварценшванну аж через семь дней.

В эту томительную неделю он ходил в оперу, бродил по улицам, осматривал достопримечательности и кутил в ресторанах, в одном из которых познакомился с неким забавным человеком, назвавшимся графом Лихтентрегером, и, получив от него приглашение на ужин, охотно согласился. Граф Лихтентрегер с гордостью показал ему картину, висевшую на самом видном месте его апартаментов.

— Я заказал ее самому модному нынешнему художнику — Густаву Климту, — сказал хозяин дома.

Черноволосый мужчина, повернутый к зрителю затылком, тянулся к губам бледной девушки, жадно желая ее поцеловать. Слившиеся в тесных объятиях любовники были одеты в причудливые золотые облачения.

— Кажется, лицо девушки написано с вашей супруги? — спросил Трубецкой, кивая в сторону жены Лихтентрегера, столь же бледной, как изображенная на полотне Климта. Ей отчего-то стало совестно, и она покраснела, потупив глаза. «Э, миленькая, — тотчас мелькнул в мыслях Бориса Николаевича огненный бесенок, — а ведь у тебя что-то было... С художничком? Да, да, с художничком!» Теперь ему казалось, что все жены мира неверны и всегда готовы наставить рога своим доверчивым мужьям.

На другой день он поднялся на самую вершину Штеффи и с восторгом представлял себе, как бросится вниз, на каменную мостовую площади Святого Стефана. При этом душа его оставалась прочно прибитой к телу гвоздем, на котором написано: «Только дурак способен на такое!»

Наконец пришла его очередь побеседовать с психоаналитиком. Доселе Борис Николаевич не удосужился найти где-либо его портрет, даже нарочно не делал этого, желая сразу же лично увидеть мерзавца. Юпитер Шварценшванн представлялся ему огромным и мускулистым брюнетом, с затылком, как у того, изображенного на картине Климта, и даже с лавровым венком, заплутавшим в смоляных кудрях. Прекрасный боксер, штабс-капитан Трубецкой воображал себе, как будет долго избивать психоаналитика и, возможно, забьет до смерти.

Его ввели в комнату, богато обставленную, и усадили на краснокожий диван, подали кофе с бледным штруделем и черным пирожным от Захера. Лишь спустя десять минут дверь открылась и вошел... Отнюдь не Юпитер! Господин Шварценшванн оказался высоким, но весьма худосочным существом с зеленоватым оттенком кожи и рыжими неопрятными волосенками, с неказистой бороденкой и усишками, будто наполовину вырванными. Изысканный дорогой костюм, столь же изысканные шелковые рубашка и галстук никоим образом не сглаживали общего впечатления.