Александр Сегень – Пир победителей (страница 20)

– Конечно айда! – подхватила Катя. – Ведь и собирались же.

И все весело ускорили шаг в сторону песчаного пляжа на берегу Иртыша, но Маруся вдруг остановилась:

– Стойте, самоделы!

– Что такое?

– Давайте так, вы идите купаться и на лодках, а мы с комбатом Драчёвым хотим завтра в театр. Пойдём в кассу. Купим билеты и найдём вас там на реке. Вы же на Фигаро не собираетесь? Или, если кто хочет, мы купим билетик.

– Я с вами, – нерешительно произнёс Роман.

– Здрасьте! Это же хлам, плесень! – решительно отрезала его Маруся.

– Ну, вообще-то, хлам, – огорчился самодел Вержбицкий и первым зашагал дальше в сторону Иртыша.

А Мария Буранова и Павел Драчёв отправились назад на Базарную площадь. Оставшись наедине со своей иркутяночкой, он малость взгрустнул – не с кем теперь спорить, некого одолевать в дебатах и тем самым проявлять себя. Но, однако, до чего же хорошо вдвоём!

– Хорошо без них, – словно прочла его мысли Маруся. – Честно говоря, поднадоели мои самоделы. Особенно Ромка. Из кожи вон лезет, лишь бы доказать, что он не такой, как все.

А Павел вдруг онемел. Почему-то не знал, что сказать. Минут пять шли вообще молча. То, что он увидел её впервые, когда в авангарде вступил в Иркутск, приготавливалось на потом, она ещё подумает, что он врёт. Но в любви даже интендант становится нерасчётливым.

– А ты знаешь, это не первая наша встреча, – само собой вырвалось из него.

– В каком смысле? – спросила она.

– Я уже видел тебя однажды.

– Вот только не надо этого: «Мы где-то встречались».

– Я правду говорю. Когда моя тридцатая дивизия в авангарде пятой армии входила в Иркутск.

– И?

– Ты стояла около своей гимназии. И вместе со всеми махала нам. Ты ведь училась в Первой женской Хаминова?

– Училась. И ты что, меня запомнил?

– Запомнил. Ты была в шапочке, и на её опушке снег сверкал, как жемчуга.

– Да, у меня есть шапочка с опушкой из овчинки, – улыбнулась она. – И сейчас мне кажется, что тебя я тоже видела. Твои весёлые глаза. Разве так бывает?

– Как видишь.

На мосту через Омь они остановились и, опершись о перила, смотрели, как течёт река. Потом повернулись лицом друг к другу и замерли.

– Учти, – сказала она, – сегодня мы ещё не будем целоваться.

– А когда?

– Не скоро. Я во многом девушка старых правил.

Она была чуть выше него, но за счёт каблучков.

– У тебя какой рост? – спросил он.

– Метр шестьдесят семь. А у тебя?

– Метр шестьдесят девять.

– Ладно, идём, а то там все билеты раскупят.

Они продолжили путь, спрашивая друг друга о том о сём.

– А ты чего из еды больше всего любишь? – спросила она.

– Пельмени. Сто лет их не ел.

– Ладно, первое, что я тебе приготовлю, будут пельмени. Я их так готовлю, что попробуешь и упадёшь. Только с тебя мука, мясо и всё остальное.

– Обеспечу, – пообещал он, и тотчас до него дошло: она сказала ему про пельмени, а на самом деле – что они и впредь будут вместе! Ему ещё сильнее захотелось обнять её и осыпать лицо поцелуями. Но сдержался. – А ты что больше всего любишь?

– Мороженое. Особенно с викторией.

– В смысле, с клубникой?

– Ну да, у нас в Иркутске клубнику викторией называют. Только где взять в наше время мороженое с викторией? Как думаешь, нехватка долго ещё будет?

– Думаю, мы её скоро одолеем. Скольких врагов победили, уму непостижимо. И нехватку победим. Когда мы взяли Омск, здесь такой тиф свирепствовал. А теперь редкие случаи.

– А ты командир чего? Комбат – это командир батареи? Артиллерист?

– Комбат – это и впрямь командир батареи в артиллерии. Но я в пехоте, командир батальона. Соответствует старому званию майора. А служу в интендантском ведомстве.

– Интендант? – удивилась Маруся.

– Да, а что такого? Между прочим, Суворов тоже три года служил интендантом.

– А я что? Очень даже и хорошо. В таком случае тебе легче раздобыть исходные продукты для пельменей.

– Я раздобуду, но не потому что интендант. Многие ошибочно считают, что все интенданты не чисты на руку. Есть, конечно, и несознательные личности, но в Красной армии большинство – честные люди. Как бы то ни было, всё для пельменей и мороженое с викторией раздобыть обещаю. Дай только срок. Небось в прежние времена много мороженого кушала?

– С чего ты взял?

– Родители, поди, зажиточные?

– Да почему же?

– Раз в Первой женской гимназии обучалась.

– Хочешь, секрет открою? У меня отец дворник, а мать прачка.

– Не может быть! А сама такая холёная.

– Вон, у меня и жемчужина стеклянная, сама покрасила и нацепила на цепочку фальшивого золота. Мать и отец всю жизнь тяжело вкалывают. А за гимназию они только в первый год платили. Потом меня на льготу поставили. Хорошо училась. Лучше всех. Ей-богу, не хвастаюсь.

– Да я верю, верю.

– Попечители мою учёбу со второго до последнего класса оплачивали.

– Небось на французском, как на родном, шпаришь?

– Не то чтобы шпарю, но говорить могу. Спроси что-нибудь.

– Как будет шмель? – спросил Павел, поскольку мимо как раз прогудел мохнатый пчелиный родственник.

– Ох ты… – задумалась Маруся. – Даже не стану врать, что не помню. Просто не знаю. Как-то мы шмелей не изучали.

– А я знаю. Бурдон.

– Ого. Ты тоже гимназию окончил?

– Увы, только церковно-приходскую. Но пять классов. Не три.

– Кстати, ты откуда родом?

– Из Пермской губернии. Город Оса.

– Оса? – засмеялась Маруся. – Так вот почему ты знаешь, как шмель по-французски. Изучил всю осиную родню?