Александр Сегень – Пир победителей (страница 18)

– Оперативно! – похвалил Хрулёв. – Хорошее подспорье.

Совещание завершилось в половине второго ночи, все отправились по кабинетам продолжать работу, которой невпроворот, и, войдя в свой кабинет, Павел Иванович с тоской глянул на диван. За последние трое суток он спал урывками не более пяти часов в общей сложности. Ох, как бы он сейчас с наслаждением рухнул на него и уснул! Но он сжал себя, сел за письменный стол и принялся строчить всевозможные распоряжения на завтра, не терпящие проволочек, ведь их нужно будет выполнять на рассвете.

Вскоре заявился Давыдов и стал советоваться, как лучше сделать то-то и то-то или вообще что нужно сделать в том-то и том-то случае. Драчёв отвечал, но глядя на своего начальника, думал: «Растворись! Исчезни!» И Давыдов послушался мысленных приказов Повелеваныча, свернул круг вопросов и исчез. А его заместитель продолжил работу. Он писал и писал распоряжения, просыпался и понимал, что последнее он написал уже во сне и его надо заново писать. Он страшно хотел уже не на диван, а просто повалиться на бок, на ковёр, да и чёрт с ним, что он такой жёсткий, главное – просто упасть и заснуть. Вот так. Отлично!..

Он очнулся и увидел, что и впрямь лежит на боку на ковре. Испугался, вдруг его обнаружат в столь позорном положении, но в ту же секунду оторвался от ковра и стал медленно взлетать, поплыл по воздуху, будто во сне, и оказался на диване, лишь теперь осознав, что это баба Дора его подняла с напольного ковра и бережно, как ребёнка, перенесла.

– Дорофея Леонидовна, – пробормотал он. – Вы не баба Дора, вы фея. Доро… фея… – И, как был в генеральской форме, Павел Иванович счастливо сдался в плен сильному и властному сну. Без сновидений.

Проспав четыре часа, утром следующего дня генерал-майор Драчёв снова окунулся в дела, предварительно побеседовав с феей:

– Дорофея Леонидовна, вы уж, пожалуйста, никому…

– Да что ж, я не знаю? Голубчик! Я же вижу, как ты на этой работе себя тратишь без остатка. Другие не так. А ты, как заведённый. Не жалеешь себя нисколько. Да ещё аккуратный такой, как, ей-богу, не мужик. У других и окурки по углам валяются, и бумажки скомканные, и чего только ни найдёшь под столами, а у тебя вечно так, будто с Господом Богом готовишься встретиться. Или с самим Сталиным. Хороший ты. Жалко мне тебя.

– Отчего же жалко?

– Бабы хороших не любят. Им нужно, чтоб мужик был зверь. А звери аккуратными не бывают. Надо, чтоб пил, курил, матерился и представлял опасность. Чтоб вольный был, ничему не подчинялся, ни жене, ни работе. А ты у своей работы в подчинении.

– Это точно, – вздохнул Павел Иванович. – А что значит «представлял опасность»?

– Ну, что налево ушастает, бабы другие на него заглядываются, то и дело какая-нибудь ночкой пригреет. Тогда жена чувствует опасность и сильнее мужа любит.

– Это философия какая-то дореволюционная, – усмехнулся Драчёв.

– А она и после революции не меняется, – вздохнула фея баба Дора. – Но ты-то себя не переделаешь, вот мне и жалко тебя, хорошего.

– Да у меня и жена хорошая, – решительно заявил генерал-майор. – И ей эта философия глубоко чужда. Любит меня такого, как есть. Хоть я не зверь и опасности не представляю.

– Ну, коли так, хорошо. – Уборщица продолжила наводить в его кабинете порядок, и без неё идеальный. – А народ-то на Москве как осатанел! Надысь что учудил, какое безобразие в себе обнаружил.

– Да уж, учудил так учудил, – согласился Драчёв. – Но вроде бы опомнился.

– Кажись, да.

По поступающим сообщениям паника в Москве начала стихать. Особенно после выступления первого секретаря Московского обкома партии Щербакова, в котором он говорил, что если враг со всей своей мощью рвётся к Москве, это ещё не значит, что у него получится. В виду угрозы бомбардировок многие самые важные предприятия эвакуированы. «Москвы мы не отдадим! Москва будет советской! – уверял Александр Сергеевич. – Трудовое население города Москвы готово в упорной борьбе отстаивать свою родную столицу. Трудовые отряды районов столицы строят укрепления в непосредственной близости от столицы. Каждый дом, каждую фабрику и завод в Москве строил наш родной, русский, советский человек. Это всё наше родное, и мы будем защищать до последней капли крови…» В голосе Щербакова слышалась уверенность – капитуляции Москвы не предвидится, Гитлер не дождётся того, что когда-то получил Наполеон. И люди ему поверили, паника прекратилась. По улицам стали ходить военные и милицейские патрули, метро не прекращало работу, ожил наземный общественный транспорт, по улицам суетливо забибикали такси.

Одно только оставалось непонятным: что же произошло на Старой площади? Что за бардак увидел Павел Иванович, возвращаясь вчера вечером с Казанского вокзала в здание бывших Средних рядов? И лишь спустя несколько дней Давыдов тайком сообщил ему, провожая в Куйбышев:

– Да, брат, отличились товарищи на Старой площади. Дружными рядами ринулись рано утром бежать из Москвы. Всё бросили без присмотра – телефонный узел, электрооборудование, отопительную систему, всё! В кабинетах оставили хаос. Спешили ребята, очень спешили. Совершенно секретные документы, кипы материалов! – перетащили в котельную, намереваясь уничтожить, но так и не сожгли. Кабы немцы и впрямь взяли столицу, уж они бы поживились. Продовольствия там брошено ими было столько, что всю Москву хватило бы кормить неделю. Тонны мяса, картошки, бочки с солёной рыбой, с селёдкой, да чего там только не осталось! Сотни тулупов, пар валенок, другой обуви. Только ты никому. Это мне по секрету один приятель, старший майор госбезопасности, рассказал. А он лично делал об этом доклад Меркулову. Ну, ты его знаешь.

– Всеволод Николаевич, – кивнул Драчёв.

Меркулов был назначен наркомом госбезопасности в подчинении наркому внутренних дел Берии.

– Рвёт и мечет! Говорит, надо новый тридцать восьмой… Ну ладно, дорогой, езжай с богом. Счастливого пути. Привет Волге-матушке!

Глава девятая

Фигаро здесь, Фигаро там…

«Эх, Самара-городок, беспокойная я…» Эта глуповатая песенка – первое, что приходит на ум русскому человеку, когда он слышит о Самаре. Да вот только городком её давным-давно называть стало нелепо. Уже в начале ХХ века население Самары перевалило за сто тысяч. Какой же она вам городок?

В то время за высокий промышленный рост Самару стали называть русским Чикаго, но после революции и, как ни странно, в годы индустриализации этот промышленный рост куда-то сбежал в другие города, а русское Чикаго превратилось в большую бакалейную лавку. И всё же любители статистики должны знать, что к началу Великой Отечественной войны население большой бакалейной лавки, которая с 1935 года поменяла пол с женского на мужской и стала Куйбышевом, приблизилось к четырёмстам тысячам! А вся Россия, не дуя в ус, продолжала петь: «Ах, Самара-городок, беспокойная я, успокой ты меня».

Как и по всей России, жилищный вопрос здесь оставлял желать лучшего. Семья из пятерых в двухкомнатной квартире? – Ну, вы буржуи! В трёхкомнатной?! – И вовсе империалистические акулы!

А тут ещё началась война, в Куйбышев от западных пределов великой страны хлынули потоки беженцев, и буржуям пришлось отдавать им одну из двух, а олигархам – две из трёх. Называется: уплотнение. Даже роптать стыдно, а не то что возражать и жаловаться.

А в октябре уже весь город стал уплотняться. В том числе и за счёт семьи генерала Драчёва. Через несколько дней после возвращения в Москву Павел Иванович узнал и адрес, и номер телефона, созвонился с женой и дочками. Подошла какая-то чужая женщина:

– Минуточку, сейчас позову.

– Алло? – раздался в трубке взволнованный голос Марии.

– Привет, мать! – почти закричал Павел Иванович. После рождения дочерей как-то само собой незаметно сложилось такое обращение друг к другу: «мать» и «отец». Какие вам Паша и Маша? Солиднее надо быть. Прошло время троек с бубенцами. – Снова на Красной площади работаю. Как вы там?

– Привет, отец! Всё хорошо. Условия стеснённые, но зато соседи хорошие – жена и сын генерал-майора Василевского.

– Как я рад тебя слышать! Приехал в Потаповский, а вас нет, только что эвакуировались. Буквально за день до моего приезда. Представляешь?

– Да, чуть-чуть разминулись. Жалко. К нам в Куйбышев не собираешься?

– Возможно. Я как раз занимаюсь эвакуацией ведомства к вам на Волгу. Глядишь, загляну.

– Я люблю тебя! Дочки привет передают. И тоже тебя любят.

– И я люблю тебя, родная моя! И доченек. Целую крепко!

Но когда и впрямь выдалась возможность рвануть в запасную столицу, он не стал предупреждать, решил нагрянуть внезапно, сюрпризом. Лишь бы не вышло так же, как когда он в Москву нагрянул, а в квартире тишина.

– Ох, до чего бы мы хотели, чтобы Сталин к нам перебрался! – говорил Павлу Ивановичу попутчик, служащий штаба Приволжского военного округа полковник Щетинин, возвращавшийся из Москвы домой. – А главное дело, что он обязательно переселится. Попомните мои слова.

– С чего бы ему переселяться? – недовольно буркнул Драчёв, помешивая сахар в чае.

– Есть одна примета.

– Какая же?

– Дочка, – мигнул Щетинин. – Она ведь поначалу в Сочи эвакуировалась, а недавно у нас поселилась.

– Светлана?

– А какая же? Других дочек у него нет. Отвели ей особнячок на Пионерской улице с небольшим садиком. Не иначе, и сам в нём же обоснуется. Хотя, я слышал, для него несколько дач на берегу Волги отремонтировали, какую выберет. И будет тогда наш город уже не резервная столица, а действительная. Где Сталин, там и столица. Ста-ли-ца.