Александр Сегень – Людоед (страница 4)

— Перестань! — поежился Белецкий.

— Приходи к нам завтра на шашлыки! Придешь? Приду-у-у! Если можно, с Надеждой Сергеевной! Ла-а-адно! Будем вас ждать. Нам без мертвецов скучно!

— Ринька! Не шути так. Есть шутка, а есть жутка.

— Остроумно, — рассмеялась Регина. — Ладно, кончаем дурака валять. Я кое-что новенькое накидала. В отношении Аллилуевой. Предлагаю сделать тоньше, чем в «Жене Сталина». Мол, мы ничего не утверждаем, но есть мнения авторитетных историков, что Сталин был любовником Ольги Аллилуевой, родившей от нее дочь Надежду, и он потом на собственной дочери женился. Могла ли она ради мужа подсыпать яд Ленину? Вай нот? И даже не исключается версия о том, что Сталин лично убил свою жену, потому что она с открытым забралом поперла против его политики. Короче, мы не будем опровергать все имеющиеся мифы об этой сладкой парочке. Кстати, давай еще раз посмотрим «Намедни». Парфёша, конечно, галопом по Европам, но его стилем ведения фильма стоит воспользоваться. Врет и не краснеет, и вообще он красиво врет, собака.

Ночью Назара мучил часто повторяющийся сон о котятах, которых они с ребятами закопали в детстве, а теперь раскопали, а котята живые, огромные и злющие, жаждут мести.

— Слушай, Ринька, — обратился он к Регине, обнаружив, что она тоже не спит и что-то ищет в айфоне. — А что, если они завтра припрутся?

— Кто еще? — сонным голосом спросила гражданская жена.

— Ну, эти, Ося и Надя. Ты звал меня, Дон Жуан!

— Обязательно припрутся. Заодно уточним и обговорим с ними всякие детали.

Мангал оказался крутой, значительный, точнее даже — целый мангальный комплекс ручной ковки, сталь — четыре миллиметра, сверху крыша, примыкают два столика, помимо жаровни, печка под казан, внизу дровница — словом, чудо современной шашлычной индустрии. Назар заказал его по Интернету, и с доплатой привезли в тот же день.

Во всю прыть светило майское солнце. В веселых заботах по освоению великого мангала Назар перебрасывался разговором с Региной, сидящей неподалеку в плетеном кресле-качалке и продолжающей работать над синопсисом. Если Сапегину не понравится во второй раз, он вообще может других лошадок запрячь в свою тачанку.

— Конечно же надо показать, как к Эйзику и Алику во время их турне по Америке был приставлен вертухай под видом переводчика. И он делал все, чтобы Александров вернулся, а Эйзенштейн остался там.

— Логично, — пыхтел Белецкий, раскочегаривая жаровню и думая о том, до чего хороша, стерва, особенно когда охвачена азартом нового проекта, вся так и пылает, подобно углям в жаровне, поставь над ней шашлыки — мигом испекутся.

— Но Эйзенштейн вернулся, и пришлось двух сердечных дружков рассорить и разлучить, — продолжала чирикать хищная птичка. — Тут линия легко дальше проводится. С режиссерами и актерами легко расправимся. А чиновники?

— Какие еще чиновники?

— От кино. Их было несколько при Сталине.

— Знаю. Где похоронены?

— В том-то и дело, что двое из них расстреляны, и один похоронен в общей могиле на кладбище Донского монастыря, а другой — на полигоне в Коммунарке. И ты в кадре ходишь по Бутовскому полигону, рассказывая о том, как убивали не только тех, кто снимал кино, а и тех, кто отвечал за кинопроцесс. Вот, мол, как Сталин руководил советским кино: чуть что — пуля в затылок, и неизвестно, где дотлевают косточки.

Белецкому хотелось нынче напиться.

— Сегодня не только наши два года. Еще и ровно месяц, как мы получили этот заказ. Слушай, если сапожники напиваются в стельку, то телевизионщики как? В тельку?

— До состояния голубого экрана.

— Вот этого не надо! Никакой голубизны. Это пусть Эйзик и Алик. Шашлык почти готов. Как ты любишь, непрожаренный, с кровушкой. Надоел ваш этот Иосиф Виссарионович! Тащу вино.

И они стали пировать, попивая любимую риоху сначала глоточками, потом глотками, потом по полстакана махом. Пирушку то и дело пронзали пули, выпущенные из горячего синопсиса, который никак не хотел угомониться и все лез и лез к ним: а что, если мы так? а что, если мы эдак повернем?..

К счастью, все четыре харитоновских особняка отделялись друг от друга двухметровыми заборами, и их обитатели хоть и успели перезнакомиться друг с другом, но не надоедали шастаньем в гости. Люди разного круга, но их объединяло то, что все они своего рода жулики, обманывающие лохов: один — владелец сети столовок «Кушать подано», пичкающий своих клиентов фастфудом из просроченных продуктов; другой — колдун-экстрасенс весьма сомнительного свойства, третий — владелец мелкого охмурёжного банка «Тугрики», четвертые — они. Виделись, здоровались, но в гости друг к другу ходить не порывались. А когда у кого-то дымилось, другие глотали слюнки и говорили: «Пора бы и нам шашлычок замутить».

— А вообще, я этого Сталина поддерживаю! — орал Назар, изрядно приняв на грудь. — Мне этот Эйнштейн тоже не нравится со всеми его броненосцами. Все какое-то деланое.

— Эйзенштейн... Не Эйнштейн, а Эйзенштейн, Назик, запомни раз и навсегда, а то так и будешь всюду меня позорить.

— Это как в том анекдоте, помнишь? Волобуев, вот вам меч...

— Помню, помню. Так вот, Эйзенштейн. Он ведь был как мы. Без стыда, без совести. Напропалую врал в своих фильмах. Не было никакого расстрела на одесской лестнице.

— Не было?

— Не было, представь себе. И много чего не было из того, что он показывает. И Ленин на Финляндском вокзале не забирался на броневик. Скромненько приехал, юркнул в Николаевский вокзал и растворился в Питере. И в октябре семнадцатого он фигурировал без усов и бороденки, бритый. И Зимний штурмовали совсем не так, как показано в фильме «Октябрь». В каждом кадре врал наш Сэр Гей. Но зато каков этот каждый кадр! — Глаза у запьяневшей бестии пламенели. — Знаешь ли, звание лучшего фильма всех времен и народов еще заслужить надо.

— Да ладно! — ерепенился Белецкий. — Намалюют черный квадрат — всех трясет от восторга. Настучат левой ногой по клавишам — ах, какая музыка шедевральная! И этот Эйн... Эйнцвейдрей. Тоже из той же серии. Молодец, Коба, что всех их к ногтю прижал! Выпьем за нашего Кобика!

— Как хочешь, но лично я за него пить не стану.

— И зря! Он нам баблище приносит.

— Не он, а Сапегин. Точнее, те, кто его на этот проект спонсирует. Я пью за них.

— А я за него! А то еще, не дай бог, припрется со своей Надюхой. Ты же вчера звала его с ней.

— Да пусть придут! — храбро озирала окрестности рыжая бестия с высоко поднятым бокалом...

Среди ночи Назар проснулся где-то и увидел, как мимо его глаз прошли чьи-то сапоги. Он испугался и привстал. Оказалось, он лежит прямо на холодной траве, двух шагов не дойдя до крыльца. Ночь стояла не теплая. Он сел и пугливо осмотрелся по сторонам. Батареечный фонарь нового мангала тускло освещал окрестности дома — лужайку, гараж, бледные руки и ноги, кинутые в кресло-качалку вместе с той, кому они принадлежали. Стало быть, Региночка тоже назюзюкалась и не дошла до кровати, уснула тут, под открытым небом. Это радовало. Но не могло притупить тревогу. Белецкий мог поклясться, что видел прошедшие мимо его лица сапоги. Хотя это и чушь собачья.

Он встал, расправил плечи, глубоко несколько раз вдохнул в себя чистейший габаевский воздух. В начале двадцатого века не зря эти места облюбовал Иосиф Габай — табачный король России, поставщик папирос во все концы империи и даже за границу. Теперь уже, понятное дело, никаких сапог, померещилось с бодуна. Хочется выпить. Где там у нас недопитое?

Тут Белецкого снова обдало ужасом. В доме он услышал приглушенные голоса. Мужчина что-то бубнил, а женщина или девушка в ответ весело смеялась. В окне на втором этаже тускло горел свет. На ногах из стекловаты Назар подошел к креслу-качалке и потормошил рыжую всклокоченную голову:

— Ринька! Проснись! Рина! Да проснись же!

— Кто вы? — испуганно вскочила сценаристка. — Фу ты! Назарыч, испугал. Где мы? О-ля-ля! Да мы вчера... Тут и заночевали? Или ты в доме спал?

— Я вообще вон там, на траве. Продрог до костей.

— А почему шепотом? Не стесняйся, спать на траве — так же естественно, как... не могу найти сравнения.

— Тихо! Слышишь?

— Чего?

— Голоса в доме.

Из тусклого окна на втором этаже снова донеслись мужское бормотание и женский смех.

— Кто-то к нам вчера все-таки приперся? — спросила рыжая бестия. — Дружки твои? Или мои? Фёкла с Васиком? Игорь с Ксюхой?

— Я этого не помню, — продолжал шептать испуганный телережиссер. — Но когда я проснулся, мимо моего носа прошли сапоги. Может, это они все-таки приперлись?

— Кто?

— Ося и Надя.

— Это было бы кайфово, — поёжилась Регина не то от ночной прохлады, не то от начинающегося испуга.

— Ведь ты приглашала их вчера. — Назар попытался улыбнуться, уверяя себя в невозможности столь зловещего визита. — А что, товарищ Сталин тот еще шутник.

— Let’s go and have a look, — сказала Регина, вновь вся передергиваясь. — Don’t worry, be happy.

Они медленно пошли к дому, голоса на втором этаже затихли.

— Это в нашей спальне, — сказал Назар. — Они трахаются в нашей кровати, а в перерывах он травит ей анекдоты.

— Причем анекдоты про Сталина, — хихикнула Регина, но он почувствовал, что и ей стало страшновато. — Входи первый.

— Ты же все твердишь, что ты смелее меня. Ладно уж, follow me, baby.

Они вошли в дом, в темноте стали тихо подниматься по лестнице на второй этаж, чутко прислушиваясь, но не могли понять ни единого слова из разговора незваных гостей, а те еще и притаились. Хотя почему незваные? Может, как раз те, кого она звала вчера?