Александр Сегень – Людоед (страница 6)

— Кстати, Мандельштам не прав, — откликнулась Регина. — Усы у него были не тараканьи, а пальцы не толстые и не жирные. И на левой руке вообще сухие и тонкие. И с чего он взял, что Сталин осетин? Только потому, что Гори расположено неподалеку от Осетии? Глупо. И вот еще что. Мандельштам в тридцать третьем написал убийственное стихотворение, вот эту самую эпиграмму: «Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз, что ни казнь у него, то малина». Его тогда арестовали и ненадолго сослали. А в тридцать седьмом все тот же милейший Осип Эмильевич написал лизоблюдскую «Оду Сталину». Читал?

— Нет. Что, и в правду лизоблюдскую?

Регина покопалась в айфоне и стала зачитывать длиннющую «Оду Сталину». Восхваляющие вождя поэтические стрелы втыкались в Белецкого, он привык уважать Мандельштама, а тут вдруг: «могучие глаза решительно добры», «весь откровенность, весь признанья медь», «я у него учусь к себе не знать пощады», «глазами Сталина раздвинута гора, и вдаль прищурилась равнина», «его огромный путь — через тайгу и ленинский октябрь — до выполненной клятвы», «для чести и любви, для доблести и стали есть имя славное для сжатых губ чтеца, его мы слышали, и мы его застали».

— Неужели это и правда Мандельштам? — не мог поверить Белецкий.

— Он, голубчик. Только зря старался, его вскоре после этой оды арестовали во второй раз, отправили в новую ссылку, в которой он и окочурился, бедняга. Коба не любил перебежчиков. И Пастернак воспевал Сталина, причем чуть ли не первым. Да и все старались подмахивать. Ну а то, что у тебя утрачивается интерес, Назик, не делает тебе чести. Как бойцу. Это как футболисты: забьют гол и успокаиваются, а им в ответ три — на, на, на! Не стыдно тебе? Чтобы я больше такого не слышала! Понятно?

Он посмотрел на нее и слегка даже струхнул.

— Понятно. Согласен, это малодушие — при первой победе успокаиваться.

— Или же слишком рано уверовать в победу. Так что победа будет, когда мы сделаем фильм и получим окончательное бабло. Что ты скажешь о мотивации его злодеяний?

— Да животное, вот и всё.

— То, что он животное, это безусловно. А точнее — зверь. Хищный, беспощадный, хитрый, кровожадный. Плотоядный! И в своей животной силе — по-своему красивый. Ведь когда лев догоняет антилопу и жрет ее, мы же не говорим: «Ах, какой негодяй!»

— Ты, я смотрю, уже готова влюбиться в дядюшку Джо, — с поднятой бровью, на сей раз свысока, глянул Белецкий на Регину. — Даже, помнится, совсем недавно так жадно звала его в гости.

— А что, пожалуй, ты прав, — с неким даже презрением усмехнулась Шагалова и тоже свысока глянула на Белецкого. — Он — крутой самец. Потому всех остальных своих соперников свернул в бараний рог.

— Ну да, — хмыкнул Белецкий, досадуя, что любимая бестия как бы сравнивает и его со Сталиным и выигрывает не тележурналист, поймавший волну, а душегуб и террорист, много лет державший в узде всю Россию. — Кто-то хорошо заметил про него: «Загляни в любую лужу, там найдешь ты гада, геройством своим превосходящего остальных». Что-то в этом роде.

— Очень точно, — кивнула Регина. — Гад и герой в одном лице. Кстати, про «Имя России» Ямпольская весьма метко выразилась: типа что народ голосовал не за Сталина, а показывал, что так жить дальше нельзя.

— Хорошо, а по-твоему, какая мотивировка? Я имею в виду не народ, а сталинские злодеяния.

— У меня есть одна клёвая версия, — сверкнула глазами рыжая бестия. — Вот смотри, Наполеон: корсиканец, в школе плохо говорил по-французски, его дразнили, шпыняли. И он решил отомстить французишкам. За время Наполеоновских войн, если я не ошибаюсь, погибло три миллиона лягушатников. Дальше Гитлер, австриец, говорил с австрийским акцентом, немцы над ним смеялись, да и внешне далеко не Бисмарк. Решил отомстить немцам, вверг их в чудовищную мясорубку. Приблизительно уконтрапупил восемь миллионов немцев.

— Понятно, — засмеялся Назар. — Сталин, грузин, плохо говорил по-русски, даже в зрелом возрасте не мог избавиться от акцента. И в детстве его конечно же шпыняли русские. Хорошая мотивация. Но он, в отличие от Наполеона и Гитлера, рекордсмен. Сколько русских дураков он уложил в земельку? Шестьдесят миллионов?

— Это по Солженицыну. Думаю, немного меньше. Думаю, пятьдесят. Во Второй мировой около тридцати, до этого послереволюционный террор, голод на Украине и в Поволжье, раскулачивание и репрессии тридцатых годов — около двадцати. Ну и плюс послевоенные репрессии. Так что где-то пятьдесят миллиончиков. Думаю, его нескоро переплюнут. Если только в Китае появится свой Си Талин.

— Смешно. Си Талин. Надо будет использовать, — хмыкнул Белецкий. — И всё из-за неизжитого акцента?

— Не всё, — серьезно ответила Шагалова. — Мотивация сталинских злодеяний многосоставная. Жажда власти. Страх за свою шкуру. Постоянное острое желание выжить и подмять под себя всех. Шизоидность. Сексуальная неудовлетворенность. Ну и скрытая ненависть к русским, украинцам, евреям, прибалтам, полякам и всем прочим. Включая даже своих же грузинчиков.

— А этих-то за что?

— За то. Русских ненавидел за то, что они его в детстве троллили, а грузин — за то, что не мог избавиться от собственного грузинства.

— А если ближе к теме? Киношников за что ненавидел?

— А на них, Назон, он экстраполировал весь комплекс своих ненавистей. Вот это и будет основа нашего проекта.

— «Храни себя, храни!» — прочитала Регина надпись на заборе, и «Бентли» Белецкого свернул на главную габаевскую улицу. 

Туда-сюда

«ТУДА-СЮДА. Сценарий художественного полнометражного кинофильма.

Общий кабинет Гитлера и Сталина на Канарах. 20 июня 1941 года. Полдень. Гитлер, Сталин и Черчилль сидят за столом, пьют все подряд, жадно жрут многочисленную жратву и не подавятся. За спинами у них стоят переводчики, которые мгновенно на ухо переводят то, что говорят собеседники.

Черчилль. Эдди, позволь спросить, за что ты так ненавидишь немцев?

Гитлер. Очень просто. Я ведь по происхождению австриец. Немцы всегда дразнили меня, слыша мое австрийское произношение. Так я с юных лет стал ненавистником немцев. Руки чешутся поскорее бросить эту поганую немчуру в бой и переколошматить их, да побольше!

Сталин. Точно так же я ненавижу русских и хохлов. Они всегда смеялись над моим грузинским произношением. Поскорее бы начать полномасштабную войну, чтобы перебить эту русско-хохляцкую сволочь в колоссальных размерах.

Черчилль (от души смеется). Да, для нас, англосаксов, это будет сплошная радость!

Гитлер. Представляю. Я люблю английский народ и желаю ему побольше радости.

Сталин. А я вообще всех ненавижу. Мне — что англичанин, что американская макака, что еврейская морда, что китаёз, что япошка долбаный. Я бы всех упрятал в свой ГУЛАГ и прикончил.

Гитлер. Ну, Йози, так нельзя. Надо любить хотя бы англичан.

Сталин. А я вот такой, что готов правду-матку резать. Начхать мне на твоих англикашек, Винни.

Черчилль. Я уважаю тебя, Джо, за твою прямоту.

В комнату входит Тамара и хлопает Сталина по плечу.

Тамара. Там Люська обкакалась, а у меня рассольник закипает.

Тамара уходит.

Сталин. Прошу прощения, товарищи, я ненадолго. Только Люське жопенцию подмою и вернусь.

Гитлер и Черчилль, выслушав перевод, одобрительно кивают. Сталин выходит из кабинета на Канарах в другую комнату, превращаясь в Шароварова, обычного нынешнего чела лет тридцати. Он берет из кроватки полугодовалую Люську, несет ее в ванную комнату, целуя в затылочек. Снимает с Люськи подгузник, моет ей попу под струей воды.

Шароваров. Слушай, Люська, а ведь и Наполеон с Александром так же договаривались, не иначе! Гениально!

Он вытирает Люське попу и возвращает ее в кроватку. Намеревается вернуться в канарский кабинет, но Люська ревет. Шароваров кидает ей разные игрушки, ребенок затихает, и Шароваров возвращается в канарский кабинет, попутно превращаясь в Сталина. Он садится за стол, чокается стаканом с Гитлером и Черчиллем, все трое хлобыстают коньячище. Закусывают черной икрищей, осетриной, ананасами.

Сталин. Винни, ты что-то хотел сказать про Наполеона.

Черчилль. Совершенно верно. Недавно рассекречены тайные архивы. И что же оказалось? Бонапарта и царя Александра Первого обуревали те же чувства, что и вас, мои дорогие Эдди и Джо.

Гитлер. С ума сойти! Ну да, ведь Наполеон не был французом.

Черчилль. Он был корсиканцем. Родным языком Бонни был корсиканский диалект итальянского языка, а французский он начал изучать лишь в десятилетнем возрасте.

Сталин. Бедняжка.

Черчилль. Всю жизнь он говорил с сильнейшим корсиканским акцентом.

Гитлер. Представляю, как над ним издевались французишки, пока он не стал их вождем.

Сталин. И что же секретные архивы?

Черчилль. Оказывается, во время заключения Тильзитского мира Бонни и русский Алекс признались друг другу, что ненавидят свои народы. Бонни мечтал покрошить как можно больше французов, а Алекс — русских.

Гитлер. С Наполеоном понятно, а за что ненавидел своих русских русский царь?

Сталин. Как за что! Чудной ты, Адик. Историю хреново знаешь. Ведь он же был немец...

Черчилль. И по-русски вообще плохо говорил, за что над ним смеялся Суворов. Он, как и Джо, был смел в своих суждениях.

В кабинет тем временем входит восьмилетняя Ксюша, тихонько подкрадывается к Черчиллю и начинает кидать в него мяч, который стукается Черчиллю в затылок, Ксюша его ловит и снова кидает.