Александр Сегень – Людоед (страница 8)

Так вот, теперь вместо Зевса и Фетиды он увидел нечто, что пробило его молнией до печенок. В камине, несмотря на июньскую теплынь, горели дровишки, а над камином висела большая, метр в высоту и полметра в ширину, фотография Сталина тридцатых годов, только выполненная в режиме сепии.

— Регина Альбертовна, это вы повесили? — спросил ошарашенный Назар.

— Ну а кто же? Слуг у нас нету.

О слугах у них иногда возникали разговоры, но тотчас и умирали, как нежизнеспособные вирусы, потому что Регина любила ходить по дому в неглиже или даже голая, да и вообще терпеть не могла присутствие в жилище посторонних.

Белецкий приблизился к новому надкаминному изображению, присмотрелся и увидел, что это не фото, а отменного качества рисунок, сделанный с фотографии.

— Так это не сепия, а сангина? — догадался он.

— Нет, Наз, это не сангина, — таинственным голосом ответила Шагалова.

— А я думал, сангина. А что же это тогда?

— Это кровь.

Час от часу не легче! Врет, поди.

— Да ладно брехать!

— А что тут такого? — хмыкнула рыжая бестия, и, кстати, цвет портрета полностью совпадал с цветом ее волос. — Думаешь, так трудно достать пол-литра человеческой крови?

— Та-а-ак... — Назар подошел к портрету вплотную. От этой женщины можно чего угодно ожидать, даже такой кровавой выходки. — И откуда же сие кровопролитное произведение?

— Заказала Винегрету. По-моему, он виртуозно исполнил. Три штуки евро ему отсыпала.

Лёха Виннигер, среди друзей конечно же Винегрет, был их знакомый художник, уже входящий в рассветные лучи своей славы, большой мастер и оригинал, умеющий рисовать чем только можно и нельзя. И кровью для него — раз плюнуть.

— Рыжая, ты точно не врешь? — спросил Белецкий. В последние дни он иногда стал ее называть рыжей, и ей даже нравилось. — Ведь я тебя знаю, врунью.

— Да точно не вру. Стала бы я сангиной заморачиваться. Если и делать портрет кровавого Кобы, то только кровью и только человеческой.

Белецкому стало малость не по себе. Не то чтобы он когда-нибудь падал в обморок при виде крови, нет, и портрет кровью вроде бы даже как-то прикольно, но портрет Сталина, выполненный человечьей кровью, это, знаете ли, как-то жутковато.

— Вот за что тебя люблю — никогда не знаешь, какой фортель ты выкинешь в следующий раз, — сказал Белецкий. — А тебе самой не страшно?

— Страшно, — кивнула Шагалова. — Но я осознала очень важную вещь. Особенно после того, как ты тот дурацкий сценарий мне предложил. Про туда-сюда. У нас все хиханьки да хаханьки, а ведь дело-то мы страшное поднимаем. Наистрашенное. И слово ты придумал страшное — «Кинокладбище».

— А это я придумал?

— По-моему, ты.

— А по-моему, ты.

— Ну, неважно, оба мы одновременно. Главное в том, что все хиханьки надо теперь побоку. Мы проникли в гигантскую гробницу, и в ней смешных надписей нет. Там не написано «Дима — козел» или «За Лариску пасть порву». Там страшные кровавые скрижали, Назар.

— Понятно, — помрачнел Белецкий. — А Зевса с Фетидой?

— Я их в спальню перевесила, прямо напротив нашего любовного ложа. Кстати, флейта зовет, сил нет. — И Регина стала приближаться к нему, недвусмысленно виляя бедрами и пальцами изображая кошачьи лапы с выпущенными когтями.

— Погоди, — впервые не поддался на ее сексуальный призыв Белецкий. — А кровь-то чья? Надеюсь, не казненного?

— Смертная казнь в России пока что до сих пор отменена, — отвечала Регина зловещим голосом. — Винегрет нашел сатанистов, они при нем зарезали молодую невинную девушку, выцедили из нее всю кровь и пол-литра уступили Винегрету.

— Рыжая! — крикнул Назар. — Перестань! На ночь глядя такие шуточки!

— Девушка кричала: «Не убивайте!» Но ее заставили кричать: «Слава великому Сталину, одному из воплощений сатаны!» И она кричала, а они ее резали. И сливали кровь в бутылку из-под риохи «Эль Кото». Ам-ням-ням! — Шагалова впилась кошачьими когтями в ребра Назара. — Да ладно, не парься, Назарёнок, сангина это. Сан-ги-на.

— Точно?

— Точно, точно, остынь. Мы идем наверх или нет?

После любовных утех наверху в спальне, отныне под прицельным взором Зевса-громовержца, они ужинали внизу у камина.

— Жарко, Регинка, — взмолился Белецкий. — Лето ведь!

— Пусть еще немного погорит, — возразила Шагалова. — Ему нужен огонь.

— Ему, что ли? — Назар махнул бокалом вина в сторону портрета.

— Ему, ему. Сталин это кровь и огонь. И я тоже. Любовь к крови у меня в крови. Слушай, называй меня впредь только Рыжая. Мне так очень нравится. Даже заводит.

— А это точно сангина? Не кровь?

— Сангина, сангина. Но сангина и означает «кровавая». От латинского «сангиус». Знаешь, как ее изготавливают?

— Что, с кровью, что ли? — усмехнулся Белецкий, поедая кровавый стейк из мраморной говядины.

— А как же! — подняла бровь рыжая бестия. — Берут глину и пропитывают ее кровью. Потом делают такие карандашики и ими рисуют. А кровь используют только человеческую.

— Это понятно, — снова усмехнулся Белецкий. — И не просто человеческую, а от невинно убиенных жертв. От визжащих деточек. Или от умоляющих о пощаде девушек. Я помню, как ты, рыжая врунья, вешала мне лапшу на уши про скрипки Страдивари. А оказалось, полная брехня.

Год назад Регина поведала Назару, будто Страдивари для своих скрипок использовал гробики младенцев, пролежавших в земле год. Якобы доски впитывали в себя младенческую скорбь, и потому скрипки потом так плакали.

— Никакая не брехня.

— Я весь Интернет перелопатил тогда, зря время убил.

— Есть вещи, неподвластные Интернету.

— Так, а что там по-настоящему добавляют в сангину? — Белецкий ковырнул Википедию. — «Сангина, французское “сангуин” от латинского “сангиус” — кровь. Материал для рисования, изготовляемый преимущественно в виде палочек из каолина и окислов железа». Так, каолин. Ага, белая глина. Ну а окислы железа это просто ржавчина. Так что не свистите, а то улетите, мадам Шагалова. 

Людоедство

Проснувшись утром, Назар почувствовал, что ему сильно не по себе. Отчего-то сверлила мысль о крови. Где врала Регина? Когда рассказывала про кровь? Или когда успокаивала его, мол, сангина, чтобы только он не парился? Он внимательно смотрел на рыжий взрыв ее шевелюры и думал: «Кто она мне? Любовница? Возлюбленная? Сожительница? Жена? Нет, никак не жена. Тем более что она сама выступает против всяких там “Согласны ли вы?”». Сожительница — слово какое-то беспощадное, но смачное, и ему оно вдруг понравилось. Он тронул Регину за бледное, тонкое плечо, и она вздрогнула.

— Рыжая, а портрет кровью написан?

— Разумеется, — сонно ответила она и потянулась к нему получить утреннее наслаждение.

Он почувствовал острый вкус крови, когда она впилась ему в губы. Потом, когда утренний любовный моцион совершился, оказалось, что кровь его, она ему зубом рассекла верхнюю губу.

— Вкусненькая у тебя кровушка, — хихикала рыжая бестия.

Тема крови, все чаще звучавшая между ними, и пугала, и волновала одновременно.

— Может, сделаем так, что они вместе с Любовью Орловой тайно пили свежую человеческую сангину? — в шутку спросил он.

— Тоже неплохо, — вздохнула она. — Но это уже малость перебор. В таком случае и каннибализм можно впаять.

— А что, Сорокин пишет про людоедство, и всем нравится. Помаленьку людей приучает к мысли, что неплохо бы каннибализм потихоньку возвращать. А где, как ты думаешь, грань между дозволенным и недозволенным? Если уверенно говорить зрителю, что монстр тайно устраивал ужины с человечиной, многие и поверят. Как поверили же в бредятину Фоменко и Носовского. Чем наглее вранье, тем острее желание толпы в него верить.

— Пожалуй, стоит почитать о каннибализме, — задумалась Шагалова.

И она нырнула еще и в эту тему. Потом докладывала:

— Употребление крови и плоти человеческой усиливает все, что есть в человеке, как бы дает толчок, ускорение. Сильный становится сильнее, богатый — богаче, успешный — еще более знаменитым.

— Так вот почему Христос превращал вино и хлеб в кровь и плоть, — засмеялся Белецкий, хотя ему стало жутковато. Он чувствовал, что они с Региной залезают в область чего-то запретного и опасного.

Кончился май, наступил июнь.

— Ох, Наз, я, наверное, за всю жизнь не пересмотрела столько фильмов, сколько за последние полтора месяца, — вздыхала Регина. И не слишком сильно ошибалась. Погрузившись в тему, как батискаф в Марианскую впадину, они с Назаром пересмотрели в Интернете все советские фильмы двадцатых и тридцатых годов и много американских, французских, немецких. Но и этого мало, они старались внимательно отсмотреть все, что навалили на Сталина в последние лет сорок.

«Ближний круг» Андрона Кончаловского оставил удручающее впечатление.

— Я считал, что это сильный режиссер, — недоумевал Назар, — а тут такая пошлятина. Этот Том Халс играет полнейшего ублюдка, строит дебильные рожи. Да и вообще в фильме все советские люди показаны как полнейшие вырожденцы. Разве такие могли победить в войне с Гитлером?