Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 136)

— Терпеть не могу, когда так говорят. Либо оно есть, либо его нет, а когда есть некое что-то — это чепуха.

Зануда, прочитал он в ее взгляде. Но уж лучше быть сейчас занудой, чем разнудой, подумалось ему. Однако он твердо решил, что, если развод состоится, он распечатает свою верность — назло Арфе, назло себе, Эолу, назло всему миру, включая Верховного Люмьера.

И вот оно, это 11 июня 1981 года, 14.00, Москва, бракоразводное отделение ЗАГСа на Соколиной Горе. Именно туда, по месту своей прописки, Тамара Незримова (псевдоним — Марта Пирогова) подала заявление, желая вновь стать по паспорту Тамарой Пирожковой. Он жадно смотрел на нее, какая она. Какая... опять сердито-строгая, надменная. И все же во взгляде мелькнули тоска и растерянность. Не поздоровалась. И он тоже. Немного постояли в ожидании вызова. Он вдруг спросил:

— Ну как там чпок? Все спок?

Она выпрямилась в стальную струну, но не выдержала и рассмеялась нервно. Ответила в том же духе:

— Не бэ, все хорэ. — И опять рассмеялась.

Он тоже заржал, и как-то само собой сели рядом. И грибным дождиком заморосил нервно-хихикающий разговор: тринадцатой не бывать, зато кончится волынка, любит — не любит, плюнет — поцелует, каменный гость, царица Медной горы, пожили хорошо, ты укатишь в Париж, а ты найдешь актрисулек, жизнь продолжается, Ёлочкин!

— У Сашки Ньегеса. У него продолжается. На свадьбу нас приглашал.

— С танцовщицей? Ух ты! Молодец. Вот это мужчина.

Опять она за свое. Да уж, нашел себе не бледную рогатую матку, а жгучую испанку, чуть не сорвалось. Но не сорвалось, проехало.

— И когда же?

— Оборжаться можно. Завтра!

— А что, полетели! Я скоро в Париж перевожусь, мне позволят.

Лети. Мне не позволят так скоро. Но нет, он не скажет так обиженно и беззащитно. Надо подбочениться:

— Серьезно? А я думал, один полечу. У меня билеты сегодня на вечер до Мадрида из Шереметьева.

— Вот и лети. Мы что, здесь собрались на Сашкину свадьбу договариваться?

Открылась роковая дверь преисподней:

— Незримов Эол Федорович, Незримова Тамара Валерьевна!

Они растерянно встали, как школьники на задней парте, которые намеревались еще поболтать, а их — к доске, а уроков они не выучили оба.

— Слушай, Марта...

— Идем, нас зовут. Все вопросы потом.

— Ладно, спок так спок, чпок так чпок.

И шагнули в черный квадрат Малевича, а когда вышли из него на свет белый, все уже решилось как-то само собой, там, в той черноте квадрата.

— Ну вот и все, Эол Федорович, больше мы не муж и жена. Можете идти к своим актрисулькам. Будьте здоровы. — И зашагала с гордой головой.

Но он догнал ее, схватил за предплечье, развернул к себе:

— Постой!

— Слушай, Ёлкин! Отъявись от меня!

— Как-как?

— Ну как-как, как явился когда-то давно, так теперь отъявись.

Он громко засмеялся. И она не выдержала и тоже.

— Ну и словечко! Отъявись! Это же надо так придумать! Я всегда восхищался твоим чувством слова.

— А что, разве нет такого? — лукаво спросила она и снова засмеялась.

— Слушай, Пирогова! Айда куда-нибудь в ресторан! Надо же наш развод отметить!

— Кстати, сто лет не была с тобой в ресторане.

И Эсмеральда понесла их в центр города на Москве-реке, по шоссе Энтузиастов, куда? да хотя бы в «Славянский базар», чем тебе не славное место? блины с икрой черной, блины с икрой красной, севрюга-осетрина-государыня-рыбка, подплыла к ним и хвостиком махнула, чего тебе надобно, старче? тарталеточки, жульенчики, шампанское, водочка, пей-пропивай, пропьем-наживем!

— Эх, если бы ты знала, как мне хорошо-то без тебя!

— А ты бы знал, как мне без тебя-то хорошо!

— Зануда дипломатка!

— Зануда режик! Уткнется в свою мосфильмовщину, и ни до кого ему дела нет.

— Зубрит свои лингвы, как только родной русский не забыла. В Париже, поди, забудешь.

— Выпьем за то, как мы друг другу осточертели.

— За это! За то, как мы друг другу остокоммуниздили!

Шпарь, водочка, охлаждай, шампаночка, прости, Эсмеральдочка, придется тебе все же нынче во дворике ночевать. А поехали дальше тостировать про недостатки друг друга:

— За мою рогатую матку!

— За мою второсортность!

— За мою строптивость!

— За мою противность!

— За твоих актрисулек поганых!

— Их не было и нет, но да ладно, за них тоже!

— Сейчас расстанемся, беги к ним.

— Побегу, а как же, я теперь свободный ветер!..

Он проснулся среди ночи в полнейшей темноте, помня только, как они сыпали друг на друга горох оскорблений и как почему-то это было страшно весело, будто они осыпали друг друга розами комплиментов. Потом он куда-то гнал Эсмеральду, пьяная скотина, ведь никогда не позволял себе пьяным, да еще пьяным вдрызг, садиться за руль, и какая-то дура верещала с заднего сиденья, что он врежется и они погибнут. Неужели Изольда? Вот ведь Стержнева-Стервнева!

Он лежал на левом боку, все еще пьяный, но уже соображающий. В страхе протянул назад правую руку, и она наткнулась на чью-то спину. Женскую. Ну не мужскую же! Трындец, все-таки Изольда. Кажется, он звонил ей из телефонной будки. Ну не придурок ли? Покатился по актрисулькам. А кто накаркал? Ты же и накаркала!

Когда-то он точно так же проснулся с египтянкой. Как ее звали-то, Господи? Это уже не важно. Сильсиля. А вдруг это опять она? Вдруг он снова проснулся в своем прошлом, в Каире? Жутковато. Медленно повернулся на спину. Его ждали. Женское существо тотчас перевернулось с правого бока на левый и прижалось к нему всем своим таким родным:

— До чего же было хорошо, Ветерок!

— Это ты?

— А кто еще?! Как сейчас дам по морде!

— Родная моя! — Он пылко схватил ее в объятия, прижал так, что она крякнула, стал осыпать всю поцелуями. — Я люблю тебя! Мне жизни нет без тебя! Я сдохну без тебя! Любовь моя! Жизнь моя! Малюсенькая! Арфочка моя золотая! Я каждую ночь... Каждую ночь слышал твой голос и хотел смерти! — Слезы Ниагарой катились по его лицу человеческому, и этим мокрым лицом он продолжал и продолжал целовать ее.

— Родной мой, любимый мой, Елочкин родимый, — шептала она в ответ своим несравненным голосом. — Колючий, гад, но такой родимый.

— А ты так смешно вчера сказала: отъявись.

— Нет, явись, явись! Снова явись! Во всей своей могучести. Будь не ветерком, а ветрищем, ураганищем.

И было долго, остро, сладостно, упоительно — как тут еще скажешь. И бог ветра Эол гудел, а Эолова Арфа издавала свою музыку. А потом отвалились друг от друга, едва дыша. И оба заплакали. И он запел про грибной дождик, а она стала ему подпевать: жужуна цвима мовида, диди миндори данама; данама, данама, данама, диди миндори дадама. И снова осыпали поцелуями мокрые от слез лица.

— Неужели это опять мы?

— А кто же! Мы и мы. И еще раз мы. И всегда мы. Навсегда мы. И только мы. Форева энд эва!

— Какая еще Эва?