Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 138)

— Напрасно надеялись, Эол Федорович не любит глупых женщин, — победоносно ответила Марта Валерьевна.

— Любит, не любит, а он знаете что сказал? Что я не Изольда, а Изпламя. То есть не изо льда, а из пламени.

— Это он любит словами поиграть. Знаете что, милочка, вы страшную ошибку совершаете, что мне это рассказываете. Отныне вам никогда впредь не светит сниматься в его фильмах.

Этот разговор Арфа пересказала Эолу уже дома. Он испугался, даже задрожал:

— Клянусь, у меня ничего с ней не было! Если начистоту — хотел закрутить с ней, в ресторан водил, но как представил себе... Отвез до ее дома, и больше ничего.

— А жениться после развода?

— Не собирался. Ляпнул, это было. И если бы мы развелись и расстались, я бы назло тебе... Но и то, уверен, не смог бы! Клянусь тебе, верь мне, любовь моя!

— Верю. Но больше так не делай, ладно?

Потрясающе! Прокатило, не произошло ссоры.

— А Яковлев великолепно перевоплотился в Чехова, лучше его не найдешь.

— Правда? Я так рад!

И вот он уже — первый кадр фильма «Тина».

— К чехам? Никакого отношения! — говорит Яковлев в роли Антона Павловича.

Ночью вдрызг пьяные Чехов и Лесков идут из «Славянского базара», шатаясь. Пятидесятилетнего Лескова, а он в этом возрасте был мордастый и пузатенький, играет Евгений Леонов.

— Как? Никакого к чехам?

— Никакошенького, Николай Смёнч! Мои предки были Чоховы. А дурак писарь думал, что пишется через «ё» — Чёховы. И написал через «ё». А две точки над «ё» забыл поставить. Так мы и получились Чеховы. Вот одно не пойму: почему у нас в России Поляковы богатые, а Чеховы бедные?

— Встань передо мной, сын мой! — вдруг останавливается Лесков, будто его чем-то пронзило. Он достает из кармана брюк плоскую бутылку с водкой, грозно смотрит на Чехова. — Ты, сын мой Антоний, будешь великим. И богатым. И аз, Николай Лесков, благословляю и помазую тебя, аки пророк Самуил — царя Давида! — Он льет себе на ладонь и помазывает водкой лоб Чехова. — Остатки выпьем. — Пьет из горлышка, протягивает Чехову, тот тоже пьет.

Получилось смешно — невероятно! Незримов собирался снимать унылое кино про то, как жизнь давила и додавила великого русского писателя, но у самого Незримова жизнь резко изменилась, он нашел лад с любимой женщиной, а затем и со всем миром, ему стало наплевать, что о нем думают, желают или не хотят оценивать по достоинству его выдающееся киноискусство, затирают или носят на руках.

— Помните гениальный мультик Хитрука? — усмехался Незримов. — Как там режик получил от Госкино указание: «Слишком мрачно». И все вмиг изменилось: где гроб стоял — там стол яств, рыдали — а теперь пляшут.

Он задумал о Чехове в духе Данелии, представить Антона Павловича веселым, часто пьяненьким, остроумным. Ему начхать на то, что жизнь строит ему одну подлянку за другой:

— Ведь я кто? А Пэ Чехов. Вместе — Апчехов. Апчхи на всех вас с вашей жизнью!

Так же весело Марта Валерьевна вошла теперь в очередной шедевр своего мужа, который продолжал сидеть с закрытыми глазами, важный и молчаливый, холодный и горделивый. Сразу после того, как Лесков благословил Чехова водкой, оба писателя двинулись дальше по пустой ночной Никольской улице, уходя в глубь ее, от зрителя, а по ним пошли титры: ТИНА. Меланхолическая комедия. Постановка Эола Незримова. По сценарию Эола Незримова при участии Александра Ньегеса. Оператор-постановщик Виктор Касаткин. Художник-постановщик Элеонора Немечек. Композитор Андрей Петров. Режиссер Юрий Кушнерёв. Звукооператор Клавдий Сергеев. Монтаж Владимира Гошева. Художник по костюмам Левон Редорян. Художник по гриму Галина Долинина. Операторы С.Шерстюк и М.Никитин. Директор картины Виталий Кривонощенко. В главной роли Юрий Яковлев.

Этот трехчасовой фильм режиссер Незримов делал четыре года, когда страна одного за другим роняла в гроб своих руководителей. Сценарий писал при Брежневе, съемки проходили при Андропове, монтаж и озвучание при Черненко, а на экраны картина вышла уже при Горбачеве.

Но сначала Эол и Арфа упивались своим ренессансом, а кино, как собачка, спало у них под кроватью. 12 сентября в свидетели они взяли Данелию с Галей и Ланового с Ирой. Праздновали в «Славянском базаре», куда подъехали и родители Марты, в Грибоедовский они наведываться отказались, мол, клоунада, эдак каждый год будут разводиться и опять жениться, не солидно, знаете ли. В разгар веселья молодые сказали, что им надо ненадолго отлучиться, но через полчаса, когда гости стали тревожиться, официант подал им записку: «Ребята, гуляйте дальше без нас. Все оплачено. А мы сбежали в Ленинград».

Натан Ефимович Шурупер, один из наиболее влиятельных сотрудников «Ленфильма», был предупрежден заранее. Самолет прилетел в Пулково поздно вечером, но декорации «Сильвы» ждали молодых заблаговременно. Ответственный за апартаменты получил целых пять бутылок коньяка и от удовольствия издавал звуки воркующего голубя. За годы знакомства с ним Ефимыч нисколько не изменился, оставался все тем же в меру спившимся старичком. Экранизация оперетты Кальмана, которую осуществлял все тот же неунывающий Ян Фрид, предоставила замечательные интерьеры — варьете «Орфеум» и будуар примы этого варьете Сильвы Вареску.

Жизнь приносила одни радости, и когда Марте предложили должность атташе по культуре, она нисколько не огорчалась, что не в Париж, а в Рим, где вилла Абамелек, в которой располагалось наше посольство, считалась одним из самых красивых зданий Вечного города и, пожалуй, самым лучшим из советских посольств в мире, а в Париже к тому времени наша дипломатия переселилась из роскошнейшего дворца «Отель д’Эстре» на рю де Гренелль в чудовищный совковый цементный параллелепипед на бульваре Ланн. А главное, что Эол заявил:

— Куда ты, туда и я. Думаю, мне найдется, чем заняться в Риме. Пойду осветителем на Чинечитту.

— Ты серьезно?

— Да надоел мне этот «Мосфильм» до чертиков!

— И я что, могу дать согласие?

— Стопроцентное.

— Ёлкин, я тебя обожаю! Рогатая матка становится безрогой дипломаткой!

И зиму они встречали не среди дождей и снегов Подмосковья, а в солнечной Италии, в прекрасной квартире, предоставленной им для проживания в доме, расположенном непосредственно на огромной территории виллы Абамелек.

— У нас тут тридцать три гектара площади, ежей прорва и даже лисы водятся, — с гордостью сообщил Николай Митрофанович, наш посол, в первый день их жизни в Риме. — Я работал в Швейцарии и Швеции, в Германии и Норвегии, семь лет в Лондоне, но такого, как здесь, вы нигде не получите. Очень рад, что супруг нашей новой атташе по культуре — выдающийся советский режиссер. Вам тут не будет скучно.

Назначенный не так давно Луньков излучал счастье от своего нового назначения и этим счастьем соответствовал их настроению семейного ренессанса. Они окунулись в мир дворцовой роскоши, посольство, расположенное в километре от Ватикана, представляло собой не дом посла, а дворец короля: статуи римских богов, замысловатые парки, по тропинкам которых можно гулять до бесконечности, потрясающие золоченые потолки в стиле итальянских палаццо, старинные фламандские гобелены и гигантские люстры из венецианского стекла, колонны из мрамора всех цветов, изысканная мебель, бюсты римских императоров, салонная живопись, и во всем этом не музейная тишина, а яркая жизнь, балы и приемы, званые ужины, мелькание интересных лиц. И конечно же в качестве частых гостей — известнейшие во всем мире кинематографисты.

— Ну и повезло же мне с женой!

— Вот. А мог бы сейчас разведенный с актрисенками барахтаться.

— Ну малюсенькая!

— Шучу.

— Марта Незримини, лучше не зли меня. А как, кстати, по-итальянски атташе по культуре?

— Адетто культурале.

— Красиво, черт возьми. Стало быть, теперь ты у меня Адетта? Спрашивается, почему ты до сих пор одета?

Одним из первых на виллу Абамелек прискакал познакомиться с новой адеттой культурале и ее мужем не кто-нибудь, а сам Феллини в сопровождении своей музы Джульетты. Итальянского Эол еще не освоил, только начал, но хорошо изъяснялся по-английски, и можно было обойтись без переводчика. Ужинали в Ореховой столовой, народу собралось много, все посольство хотело пообщаться с великим создателем «Дороги» и «Сладкой жизни». Недавно вышел его «Город женщин», который Незримов, посмотрев, назвал глупейшим фарсом, но теперь атташе по культуре строго-настрого запретила ему недипломатичные высказывания:

— Бокка кьюза — запомни эти слова, они означают: рот на замочек.

— Мне больше по нраву ла верита, — огрызнулся потомок богов, но поклялся вести себя дипломатом, и когда Феллини пытался узнать мнение о своих последних фильмах, Незримов умело сводил разговор на его не цветные шедевры:

— Я могу смотреть «Сладкую жизнь» от начала до конца, поставить снова сначала и снова посмотреть до конца.

Когда спросили, видел ли синьор Федерико фильмы Эола Незримова, тот бешено закивал головой, как кивают, чтобы сказать дальше: «О да! это превосходно, беллиссимо!» — и произнес:

— Конечно, смотрел. Мне больше всего понравились фильмы «Страшный портрет» и «Я иду по Москве».

Ты, синьор помидор, часом не охренел ли? — так и подбросило Незримова, но он сдержался, глянул на Марту, и та сделала жест лицом, типа не замечай.

— Еще я смотрел про голод в Ленинграде, — малость исправился Феллини. — Это сильно, но я стараюсь избегать трагедий в кино. Оно должно нести такую же радость, как клоунада в цирке.