Александр Сегень – Эолова Арфа (страница 135)
13 марта Данелия приехал к ним на дачу не с Любой, а с Галей, на четырнадцать лет его моложе. Своеобразные смотрины. Любу Эол считал хорошей, но глупой. К тому же она была на девять лет старше Гии и в свои шестьдесят при нем уже как мамаша при сыне. Галя Юркова отличалась от нее свежестью и проблесками ума.
— А кого возьмете на главную роль?
— Юру Яковлева. Сам бы хотел сыграть, да ростом не вышел.
— Яковлев больше комедийный актер, — возразила Галя.
— Нет, в нем все в равной мере. Как в Чехове. И как в фильмах Гии. Гениальное смешение светлых и ясных тонов с темными и серыми. Плетение смеха, радости, веселья с печалью, грустью, иногда бедой. «Мимино» — один из лучших фильмов мирового кино.
— А Гия считает своим лучшим «Не горюй!».
— Это потому что Феллини похвалил. Ему понравилось, что там грузины на итальянцев похожи.
— А почему ты жену больше не снимаешь? Она у тебя очень талантливая, — упрекнул Данелия.
— Сама не хочет. Ей дипломатический статус не позволяет. Она у меня там инкогнито обязательно какую-нибудь женскую роль озвучивает. Мои актрисы это называют незримовской рулеткой: кому из них в кавычках «посчастливится», что их Марта Пирогова будет озвучивать.
— Да, голос у вас несравненный.
Потом Данелия учил их петь песню из «Мимино» про грибной дождик — жужуна цвима мовида, диди миндори данама; данама, данама, данама, диди миндори дадама.
— Кстати, любимая песня Сталина.
— А разве не «Ласточка»?
— «Ласточка», но и «Грибной дождик» тоже.
Засиделись допоздна, Гия с Галей и другие гости уезжали пьяненькие и счастливые. Проводив гостей, Эол и Арфа обнялись, и кто-то первым сказал, давай никогда больше не ссориться, а кто-то второй — давай. И под утро разругались вдрызг, окончательно и бесповоротно, навсегда и навеки: каким это актрисам не нравится, что я их озвучиваю? ну а каким понравится, что их собственный голос не подходит? а тебе их жалко? жалко, но что поделаешь; ну так и катись к ним, давай, давай, вали к своим молоденьким! у меня и ты не старая; признавайся, кто тебя утешает, когда мы ссоримся? Слово за слово, покатилось неудержимое цунами, выскочили оба из кровати, одеваясь, бросали друг в друга огненные шары идиотских обвинений, а уходя, сказали друг другу такое, после чего не оставалось пути назад.
— И вообще, Ёлкин, если бы ты был мужчина, то не отпустил бы Толика и он никогда бы не ушел от нас к своему настоящему отцу.
— Значит, я не мужчина?
— Да все вы...
— Слушай, ты! Катись отсюда!
— И покачусь. И учти, не вернусь больше.
— Катись, катись, р-р-рогатая матка! Му-у-у!
После такого, разумеется, исход оставался один и на следующий день она позвонила сообщить, что подала заявление на развод. Ну конечно, какая женщина потерпела бы, чтобы на развод первым подал он? Получалось, что она его бросала, а не он ее. Незримова ударило в сердце, как в песне про грибной дождь должно было ударить всякого, кто скажет про нас плохое. Но он сдержал удар и сказал себе: стало быть, так тому и быть. И словно окаменел, сосредоточился на Чехове, готовился атаковать сценарий, но понимал, что придется долго осаждать, прежде чем решиться на штурм. Злился на Ньегеса, а тот еще подлил масла в огонь своим счастьем: сообщил по телефону, что завоевал сердце своей Наталии Лобас, та ушла от ревнивого стеклодува, и летом у них свадьба, причем Санчо нарочно назначил свое венчание на 12 июня, чтобы впредь вместе отмечать годовщины:
— Один год мы к вам в Русию, др-р-ругой — вы к нам в Эспанью. — Он уже вовсю говорил с испанским акцентом, собака.
Как этому смешному Сашке удалось покорить жгучую испанскую танцовщицу фламенко, одному Диосу известно, Ньегес, правда, подготовился, сбросил десятка два килограммосов, но со смехом поведал:
— Представляешь, она даже сказала, что корпуленто я ей нравился больше.
— Каким?
— Корпуленто. По-нашему, то есть по-вашему, в теле.
— Так по-нашему или по-вашему? Ты русскость-то не теряй окончательно, Сашулька. Мало ли, пригодится.
— Так вы прилетите к нам на матримонио?
— На какое еще, бляха-муха, матримонио? Выражайся по-русски, скотина!
— На бр-р-ракосочетание.
— Извини, Санчо, нам как раз на эти дни развод назначили. Без обид.
— Чево-о-о?! — В Сашке вмиг проснулся эль русо. — Ямбическая сила! Вы там что, охренели?!
Да, стало быть, это он их зазывал уже после первого свидания с отделом расторжения. Это первое оказалось скоротечным, Эол Федорович и Марта Валерьевна явились в ЗАГС мрачные, друг от друга в коридорчике сели поодаль, даже не поздоровались. Толик уже и по документам был снова переписан на своего шкурника, и по закону их разводили в ЗАГСе, а не через суд. Вызвали, небрежно выслушали и назначили испытательный срок, следующее слушание 11 июня.
— Вот спасибо! — сердито воскликнул Эол, а Арфа только плечиком повела брезгливо. О ее жизни с тех пор, как он столь низко и позорно обозвал ее рогатой маткой, он знать не знал, вполне возможно, уже задипломатила себе кого-нибудь в своем МИДе-гниде. Когда они вышли на улицу, он спросил:
— Как жизнь-то хотя бы?
— Будь спок, все чпок, — как-то непривычно нагло и даже приблатненно ответила все еще жена. И зашагала важно прочь.
И вскоре как раз позвонил со своими матримониями Ньегес. А то он не знал, какие у нас волокиты с визами.
— Вот как у вас по-испански «насрать»?
— А ля мьерда.
— Вот ты забыл, должно быть, но у нас в Уньон Советика всем а ля мьерда до того, что друг в Мадриде женится. Так что, родной, даже если я сам захочу один прилететь, вряд ли получу визу и разрешение. В лучшем случае к вашей первой годовщине.
Все равно в голове не укладывалось, что этот Санчик, такой лапочка, вдруг резко порвал с прошлым, стал испанцем, да еще вылущил себе из огромного испанского ореха жгучую красотку, отбил от мужа, можно сказать, рискуя жизнью... Импосибле! Инкрейбле! Но пуэде, бляха-мухерес!
Пробовал ли Эол? Как не пробовать? Пробовал, что тут греха таить. Такую же приглядел себе жгучую, вообще двадцатилетнюю, бродила вокруг него и очаровывала, обмурлыкивала со всех сторон, ролей алкала, Изольдочка Стержнева. Садись, Изольда, в Эсмеральду, покатаемся по Москварию, отчего бы нет, я теперь паренек свободный, не молоденек, но и не перестарок, вон Иван Грозный, он же Упырьев, о-го-го что себе позволял, да и только ли он один? Безусловно, Изольдочка, в вас заложен большой талант, только его развивать надо, учиться, во ВГИК поступить к Герасимову и Макаровой, а как же, без этого можно, но не нужно. Пожалуйте в ресторанчик, бабла у нас, режиков, немерено. Можно и на теплоходике по Рио-де-Моску, майская погодка-то как разгулялась, прямо лето. Что, уже целоваться хотите, ну, давайте попробуем, хотя рановато как-то, не очень готов нравственно, поднапиться бы надо, но Эсмеральду не бросишь во дворе, как Дзампано Джельсомину в «Дороге» у Феллини.
— Говорят, у вас дача в точности как у Чаплина и Орловой с Александровым.
— Врут. Моя в сто раз лучше. Я учел ихние недостатки.
— Как бы я хотела там побывать!
— Непременно побываете. Только не сегодня. В следующий раз. А сегодня давайте я вас до дома довезу.
Отвез Изольдочку, от разочарования злую, поцеловал в щечку — чмок! Будь спок, все чпок. Это у вас, Марта Валерьевна, все уже чпок, а я так сразу не могу. Приехал один на дачу и только теперь острейше осознал, насколько он — один! Нажрался, как ребята в «Иронии судьбы», бушевал, рыдал, топился в пруду, но с тем же смехотворным эффектом, как Софья Андреевна в «Уходе великого старца» у Протазанова, откуда Остап Бендер заимствовал фразочку «Графиня переменившимся лицом бежит к пруду», мокрый валялся на крыльце, ржал сам над собой, мог бы сейчас Стержневу и так, и эдак, и вот так, но неведомая сила не позволяет взять и пуститься во все тяжкие, make love, not war, и что это за неведомая сила? Так она-то и есть lovе. Любовь, что ли? К кому? К этой рогатой матке? К ней, матерый ты альмахрай, дурень Ветродуй.
— О боже мой! Арфа моя! Бесценная арфа моя! Где ты? Куда улетел твой чарующий голос? Почему все так получилось? — ревел он, размазывая по своей лисьей морде слезы и сопли.
Стержнева продолжала вымурлыкивать себе дальнейшее развитие отношений, нисколько не обиделась, ах, как бы я хотела сняться у вас хотя бы в пяти секундочках. Это твоя одежда хотела бы сняться у нас на даче, чтобы потом не в пяти секундочках, а в пятидесяти минуточках, сначала в постели, потом на съемочной площадочке. Все желания не скрываются, а так и прут своим бешенством. Он отшучивался:
— Вот вы у нас Изольда, значит: изо льда. А вы скорее из огня. Изогня.
— Только у вас такое потрясающее чувство слова. И заглядывание в сущность человека. Кроме вас, никто до сих пор даже не подумал так переосмыслить мое имя. А все потому, Эол Федорович, что... знаете?
— Нет еще.
— Что вы не какой-то там Миша или Саша, а Эол. И я не Маша и не Глаша. Нам с вами особые имена начертаны. Эол и Изольда — звучит!
— Увы, я не Тристан.
— Тристан мне и не нравится. Дристан какой-то... Простите. Эол мне в сто раз больше нравится.
— Давайте начистоту. Я пока еще женатый перец. Так уж устроен, что не могу. Вот если одиннадцатого июня... как-то так получится, что я, так сказать... обрету свободу...
— Вы назначаете мне... — Стержнева вспыхнула от обиды, но собрала силу воли. — Что ж... Это как Андрей Болконский и Наташа Ростова. В этом даже есть что-то.