Александр Сегень – Альпийские снега (страница 97)

Вот они входят сюда, под торжественные своды Георгиевского зала, такие, какими их застала битва: в белых монгольских дубленках, пробитых пулей, в заколдобившихся от лютого мокрого холода шинелях, в побелевших от степного зноя гимнастерках, в сапогах и валенках, в разболтанных ботинках, над которыми полосками обмотки; входят, закопченные в боях, обмороженные, с запекшимися губами, с бездонными глазами горя, и садятся за эти чистые и обильные столы — но не могут есть, потому что куски в горло не лезут. Сидят, не понимая, зачем они здесь, медленно оттаивают, размягчаются, и голод дает о себе знать. Они заскорузлыми руками берут со стола все, что вмещается в родное слово «еда», уже могут есть, наливают себе в бокалы и рюмки, не глядя выпивают и становятся снова живыми. Они смотрят на главного интенданта и видят в нем своего друга, спасителя, благодаря которому они не замерзли до полного исчезновения, не умерли на фронте от нехватки питания; но он не смог спасти их от пуль и снарядов, да и не мог спасти, потому что на то она и война, чтобы гибнуть.

Он увидел их разом вместо всех генералов, вместо тех в президиуме, в честь кого произносились здравицы.

Генерал Драчёв смотрел на привидевшихся ему и знал, что лично он ни в чем не виноват перед ними...

— О чем задумались, Павел Иванович? — спросил Андрей Васильевич, видя, что его верному соратнику сильно и глубоко взгрустнулось.

— О перчатках, — тихо отозвался главный интендант.

— О перчатках? О каких перчатках? — удивился начальник тыла.

— О белых, — сказал Павел Иванович. — Белых, как снег в Альпах. Чтобы наши солдаты в белоснежных перчатках выносили на Красную площадь вражеские знамена и швыряли их к подножию Кремля, а потом снимали бы их и выбрасывали туда же с брезгливостью. Потому что перчатки станут как бы запачканы, осквернены. Вот подсчитываю, сколько понадобится перчаток для Парада Победы.

— Вы неисправимый трудяга, — с ласковым упреком произнес Хрулёв и чокнулся своей рюмкой водки с бокалом белого кваса.

— Рабочая лошадь, никуда не денешься, — вздохнул Павел Иванович.

Первый орден Победы вручили за год до самой Победы, в апреле сорок четвертого его получил Жуков, а за номером два — начальник Генштаба маршал Василевский. Жуков разгромил японцев на Халхин-Голе, и Япония не решилась потом напасть на СССР вместе с Гитлером, он не дал немцам взять Москву и Ленинград и на протяжении всей войны являлся первым заместителем Верховного главнокомандующего, гнал врага с нашей земли на Украине и в Белоруссии, взял Берлин. Василевский с 1942 года возглавлял Генштаб, и во всех успехах Красной армии его роль не меньшая, чем у Жукова, он покорил Кёнигсберг, и в самый раз поднять следующий тост за Александра Михайловича — но он сегодня отсутствовал, возможно, потому, что уже с головой ушел в подготовку войны с Японией и срочно улетел на Дальний Восток.

Третью «Победу» решили дать самому Верховному, тут не поспоришь, он молодец, и скромность сохранил, не потребовал себе за номером один. Кстати, и за номером три велел вручить ему уже только после Победы, а до той поры никто не знал, что он третий. Следующими ожидали Конев, Рокоссовский, Толбухин и другие маршалы. В глубине души Драчёв надеялся, что хотя бы под номерами двадцать и двадцать один наградят начальника тыла и главного интенданта, но оба пока стояли если не в конце очереди, то в середине. Сначала дали вторую «Победу» Жукову, потом ее получили Конев, Рокоссовский, Малиновский и Толбухин. А больше на пиру победителей никто не сверкал бриллиантами. Сталин еще не был официально награжден «Победой», а из всех наград сегодня ограничился только звездой Героя Соцтруда, единственной, которой он считал себя удостоенным по праву. Год назад, в мае сорок четвертого, когда Павел Иванович в очередной раз получил приглашение в кремлевский кабинет Верховного, тот ему так и сказал:

— Какой я полководец? Я, как и вы, рабочая лошадь. Выносливая и покорная своей судьбе. Вот наградили меня перед войной звездочкой с серпом и молотом — это по заслугам. Больше и не надо.

Молотов поставил здравицы на конвейер: после тоста за Жукова поднимали бокалы за маршалов Конева, Рокоссовского, Говорова, Малиновского, Толбухина, Василевского, хоть он и отсутствовал, за Мерецкова, дошли до генералов армии Баграмяна и Ерёменко.

— Ну, генерал армии Хрулёв, готовьтесь, — легонько толкнул Андрея Васильевича Павел Иванович.

— Да ладно, я не обижусь, — откликнулся начальник всего советского тыла. — Есть особая гордость в том, чтобы значить много и оставаться незаметным, разве не так? — И Хрулёв чокнулся своей водкой с квасом Драчёва, который перешел с белого на брусничный.

— И раствориться в народе, — согласился главный интендант. — Ваше здоровье, дорогой Андрей Васильевич! Мне ни с кем не было так хорошо работать, как с вами.

— А мне с вами.

— Мы как тайное правительство Победы.

— Серые кардиналы, что ли?

— Кардиналы, но не серые.

— А какие?

— Хрулёвые и драчёвые.

— Ну вы и загнули, Павел Иванович! Звучит как-то даже неприлично. Вы там точно одним кваском пробавляетесь?

Начальник тыла рассмеялся, и главному интенданту тоже стало очень смешно. Он и вправду как будто захмелел от кваса.

А пир победителей тем временем перевалил за десять часов вечера. Молотов продолжал своим скучным голосом:

— Отдав должное пэ-представителям той пэ-плеяды советских полководцев, которая выдвинулась главным образом на полях сражений Великой Отечественной войны, мы, товарищи, не можем оставить без внимания старших по возрасту военачальников Красной армии, пэ-проявивших себя еще в Гражданскую, они были ближайшими соратниками нашего великого вождя. Пэ-предлагаю выпить за них поочередно и начать с товарища Ворошилова.

До чего же люди в основной своей массе не умеют произносить тосты, говорят скучно, без искры, словно спичку чиркают об истершуюся фосфорную полоску — сухо, никакого огня. Сталин умеет говорить с искоркой, но почему-то сегодня отдал бразды правления скучному дипломату. А дипломаты вообще не умеют живо изъясняться, дипломатическая осторожность съедает в них то озорство, которое превращает застолье в праздник, зажигает улыбки на лицах пирующих.

Павлу Ивановичу вспомнился командующий войсками СибВО Гайлит, который нарочно усаживал его за столом рядом с собой, чтобы тот толкал его ногой: «Как только поймете, что я затянул с речью, стукните». Да куда там! Бывало, Драчёв бил его изо всей силы под столом, а тот настолько увлекался словесами, что и не чувствовал. Зато другой начальник самого большого в мире военного округа — Петин, бывало, произносил тосты коротко и с огоньком, так, что успевал в нескольких фразах и настроить на лирический лад, и развеселить. Незабвенный Николай Николаевич! Основатель Инженерного управления РККА и его первый руководитель. Он бы сейчас был здесь самым старшим, всего года на два старше Сталина, и за него бы поднимали тост как за представителя плеяды героев Гражданской войны, проявивших себя и на Великой Отечественной. Да вот горе, унесла комкора Петина ежовщина.

Как-как? Ежовщина? Да нет уж, давайте все называть правильными именами — сталинская ежовщина!

С одной стороны, если бы оставались на плаву Тухачевский и иже с ним, глядишь, и не проявило бы себя созвездие нынешних молодых героев-победителей, таких, как Жуков, Василевский, Рокоссовский, Конев. Но с другой стороны, до чего же не хватало в эти тяжелые четыре года таких, как Петин, Каширин, Сергеев, латыш Лапин... Павел Иванович вспоминал их на пиру победителей и горько вздыхал, и это не осталось незамеченным начальником тыла.

— Что опять вздыхаете, Павел Иванович? Все о белых перчатках думаете?

— А как же мне не думать? Кончится сегодняшний пир, а там и Парад Победы не за горами.

— Подсчитали, сколько перчаток понадобится?

— Конечно, подсчитал. Девять миллионов пар.

— Вы что, всю Красную армию хотите заперчатить?

— А что, я бы всем надел белые победные перчатки.

После Ворошилова пошли тосты за Будённого и Тимошенко. Кстати, и эти двое, подобно Петину, могли бы сейчас отсутствовать по причине пребывания в сырой земле, к обоим в свое время тянулась рука в ежовой рукавице, да судьба оказалась к ним благосклонной, и Будённый доказал, что не зря отстаивал конницу, а Тимошенко выбил фрицев с Кавказа, разгромил румын, после чего Румыния перестала быть союзницей Германии.

— Пэ-прошу налить бокалы полнее, товарищи. Давайте будем чествовать наших доблестных моряков. Хочу предложить здравицу за народного комиссара Военно-Морского флота адмирала флота Кузнецова.

Да, многие могли бы присутствовать на пиру победителей, но не судьба... И не только крупные военачальники, а все, без кого Победа не была бы столь искрометной. Тот же Туполев, например, с его пикирующим бомбардировщиком. А где создатели лучшего танка войны? Куда бы мы без Т-34?! Ну, Кошкин понятно, он еще накануне немецкого вторжения умер от пневмонии, а Морозов? Или Костиков, под руководством которого появились системы бесствольной реактивной артиллерии, проще говоря — катюши? Куда бы мы без катюш?! А между тем и этого героя не обошли вниманием хинц унд кунц: с марта прошлого года создатель грозного оружия почти год находился в тюрьме, и не исключено, что какой-нибудь мелкий бес орал ему: «Слушай сюда!» Лишь в феврале этого победного года следствие признало «отсутствие у Костикова вражеских намерений». Ну как так?!